Обреченность

Печать

 

PDF версия

Журнал Казаки №4 за 2015 год

Журнал Казаки №4 за 2015 год

Журнал Казаки №4 за 2015 год

Журнал Казаки №4 за 2015 год

Журнал Казаки №4 за 2015 год

Журнал Казаки №4 за 2015 год

Журнал Казаки №4 за 2015 год

Журнал Казаки №4 за 2015 год

Журнал Казаки №4 за 2015 год

Журнал Казаки №4 за 2015 год

Журнал Казаки №4 за 2015 год

Журнал Казаки №4 за 2015 год

Журнал Казаки №4 за 2015 год

Журнал Казаки №4 за 2015 год

Журнал Казаки №4 за 2015 год

Журнал Казаки №4 за 2015 год

Журнал Казаки №4 за 2015 год

Журнал Казаки №4 за 2015 год

Журнал Казаки №4 за 2015 год

Журнал Казаки №4 за 2015 год

HTML версия

ОБРЕЧЕННОСТЬ

Сергей Герман

«Я считаю, что эти люди, будучи врагами СССР,
врагами страны, в которой я родился и вырос,
все же воевали за свою правду, за свою Россию!
Это была их вера, и она достойна уважения».

Печатается с сокращениями.

Продолжение. Начало в №2-2015.

Выражаю глубокую благодарность ветерану XV-го казачьего корпуса – Герберту Михнеру,
уряднику 5-го Донского полка Юрию Болоцкову,
Зигхарду фон Паннвицу, детям и внукам Ивана Никитича Кононова, ветерану 5-го гвардейского Донского корпуса полковнику в отставке
Михаилу Шибанову, российскому историку Сергею Дробязко, а также всем казакам, оказавшим помощь в написании этой книги.

Осколок застрял в правой ноге. На коже была видна рана, из нее шла кровь.

– Дай нож…

Сцепив зубы полоснул по ране лезвием. Скривившись подцепил ногтями зазубренный осколок, резко дернул.

– Надо бы порохом присыпать, товарищ политрук.

– Некогда. Надо уходить на Волковыск, там наши. Найди мне подорожник.

Борзенко порвал на себе исподнюю рубаху и перевязал политруку ногу. Рана распухла, болела. Сапог не налезал. Пришлось сунуть его в седельную сумку.

На усыпанной листьями земле тут и там лежали трупы убитых лошадей и тела казаков.

* * *

Дивизионные зенитчики так и не подошли. Выйдя рано утром с полигона, колонна повернула на боковую, обсаженную тополями дорогу. Двенадцать грузовиков с орудийными расчетами в кузовах, тащили 37-мм зенитные пушки.

Командир взвода лейтенант Сорока дремал в кабине ЗИС-5.

Перед лобовым стеклом машины зеленым миражом дрожали, плыли у горизонта березовые колки, охваченные красным рассветным маревом. В утренней прохладе висел густой запах полевых цветов и земляники. Натужно завывали двигатели машин.

– Гляньте товарищ лейтенант. И танкистам тоже не спится, – услышал Сорока голос водителя Даниленко.

Приоткрыв глаза лейтенант увидел, что вдалеке навстречу их колонне движутся серые от пыли, низкие, тяжелые машины. Лейтенант прикрыл глаза от поднимающегося солнца козырьком ладони.

– Тоже с учений идут – предположил водитель.

Танки нырнули в ложбину возле ручья и внезапно появились совсем близко. Они развернулись в одну линию и двинулись по пшеничному полю надрывно ревя моторами, приземистые как бульдоги, широкогрудые, с кургузыми стволами пушек. Отсвечивали на сclass="Врезка-текст">фованные траки.

– Что же они делают? – мелькнула мысль. – По хлебному полю!

И тут машину подбросило вверх. Почти сразу же лейтенант услышал громкий взрыв. Машина осела на правую сторону.

– Это же!.. – Мелькнувшая в голове мысль так и не успев до конца оформиться в предложение, оборвалась новым взрывом.

– Немцы! – выдохнул водитель, поворачивая к командиру испуганное лицо.

Пальцы Сороки царапали, рвали тугую застежку кобуры нагана.

Застрекотали пулеметы. Из кургузых стволов пушек выпеснулись снопы пламени. Передний ЗИС приподнялся в воздухе, потом вдруг осел и рассыпался на части. Сороке class="Врезка-текст">мнилось катящееся по дороге колесо грузовика.

Зеленело пшеничное поле, а впереди вспыхивали и вспыхивали огоньки выстрелов. Раздался пронзительный вой снаряда, взрыв в середине колонны. Уже горела соседняя машина, рядом колесами вверх валялась покореженная опрокинутая взрывом зенитка. Страшно кричали раненые и обгоревшиclass="Врезка-текст">

На месте ЗИСа с бойцами первой батареи осталась лишь дымящаяся воронка с вколоченной в землю перекрученной, изрешеченной осколками рамой грузовика. Стоны, мольбы о помощи, лужи крови.

Оглохший от разрывов, Сорока закричал:

– Орудия к бою!

Ноclass="Врезка-текст"> было развернуть громоздкие зенитки на узкой дороге. Серое утро освещалось пламенем горящих машин, стояла вонь тротила, горящей резины. Немецкие танки продолжали методично расстреливать зенитный дивизион на дороге.

Сорока уже понял, они погибают и что жить им осталось всего лишь несколько минут. И тогда Сорока вместеclass="Врезка-текст"> то бойцами немыслимым усилием развернул ствол ближайшей зенитки в сторону выстрелов и кое-как сорвав чехол захрипел:

– Заряжай! В гробину, душу!..

Пыль и дым застилали обзор, невозможно было разглядеть, где танки. Горели машины, уцелевшие красноармейцы метались ища укрытие. Между деревьями он все же увидел серую точку танка, который полз вперед и непрерывно стрелял в него. Сорока дрожащими руками довернул ствол и поймал в перекрестье приclass="Врезка-текст">уэт, плюющийся огнем из короткого хоботка орудия.

Зенитка, – это не полевое орудие, которое нужно заряжать после каждого выстрела. Зенитка автоматически выбрасывает целую кассету снарядов. Ударила короткая очередь. Башня ползущего танка вдруг взлетела на несколько метров вверх, медленно перевернулась в воздухе и упала среди пшеничных волн.

За спиной Сороки вдруг оглушающе грохнуло, резкая волна взрыва швырнула его ниц и ударила спиной о землю. Лейтенант почувствовал, что ему нечем дышать. Краем сознания он сознавал, что еще жив. Что надо уползти как можно дальше дальше от этого страшного места, укрыться, спрятаться от невыносимой боли, рвущей его тело. Из уголка его рта показалась кровь, но лейтенант не замечая ее сполз в канаву и затих, уткнув голову во влажную от ночной росы землю.

Орудие из которого он вел огонь беспомощно повисло на краю воронки. Рядом с обугленным и еще дымящимся колесом лежали тела погибших бойцов. Валялись снаряды, гильзы, разбитые ящики.

Рыча двигателем и гремя гусеницами прямо на Сороку шел танк. Легкий утренний ветерок гнал на лежащего человека космы черного дыма от горящих машин. Тлела гимнастерка на спине погибшего лейтенанта.

* * *

Начальник снабжения кавалерийского корпуса полковник Козаков, оставленный в Волковыске для формирования второго эшелона корпуса, на восточном берегу реки Россь строил рубеж долговременной обороны.

Серый от пыли и усталости Козаков хрипел и размахивая пистолетом, останавливал отступавших бойцов. Заставлял рыть окопы в полный профиль и держать оборону.

Он был одет в черкеску. На голове черная кубанка, лихо сбитая на самый затылок.

Над дорогой стоял сплошной мат, звяканье лопат о камни, бряцанье винтовок.

Двое суток сводный отряд держал оборону Волковыска. К концу вторых суток казаки уже бились шашками, потому что кончились боеприпасы. Поняв, что подмога не придет, пошли на прорыв.

48-й Кубанский Белореченский полк во главе с подполковником Алексеевым пытался прорваться южнее Зельвы и в районе деревни Ивашковичи врубился в расположение немецкой части. Большая часть полка полегла под огнем немецких пулеметов, и остатки, потеряв обозы и коней насилу вырвались через первую линию окружения.

Жеребцу комполка осколком срезало половину морды. Полные тоски и страха глаза смотрели на людей, а вместо ноздрей белели окровавленные кости. Коня пришлось пристрелить.

Недалеко от них, около деревни Горно так же неудачно прорывался 144-й кавалерийский полк 36-й дивизии. Оставшиеся в живых казаки, боясь, что знамя полка попадет к врагу, закопали его у безымянного ручья близ села Зельва.

Вечером 28 июня, собравшиеся в Зельве части попытались с боем выйти из окружения. Из города двинулся бронепоезд, поддержанный несколькими танками Т-26 и двумя эскадронами кавалерии. За ними шла пехота. Остатки кавалерийского полка, рассыпавшись в лаву, ринулись прямо на расположения штаба 2-го батальона 15-го пехотного полка.

Немецким саперам удалось подорвать железнодорожное полотно. Заблокировав бронепоезд его расстреляли из 37-мм орудий 14-й противотанковой батареи. Также расправились и с танками Т-26.

Одновременно с этим артиллеристы и пулеметчики открыли огонь по коннице и наступавшей пехоте.

Борзенко увидел, как старший политрук Мохов, полетел через голову своего коня.

– Товарищ командир! – Закричал он, и осадив коня на полном скаку, прыгнул к корчившемуся от боли политруку.

– Команди-и-и-р!

Мохов был ранен в голову, его лицо залила кровь. Выпав из седла, он сломал себе шею. Глаза закатились, он потянулся, мелко засучил ногами.

Рукавом гимнастерки, до локтя перепачканным чужой кровью, сержант вытер слезы. Несколько мгновений не мигая смотрел в уже сереющее лицо.

Где-то невдалеке безостановочно бил пулемет. Пули визжали где-то в вышине. Борзенко встал и размазывая по седлу кровь, качаясь, с трудом сел на коня. Его взгляд был безумен, руки дрожали, сердце бухало под горлом.

Вцепившись занемевшей рукой в рукоять шашки он дал коню шенкеля и поскакал на звук выстрелов. Прорыв уже захлебывался в крови.

Казаки пытались отойти и пробиться из окружения в другом месте, но разгром был полный. Загнанные, обессилевшие кони падали, поднять их уже не могли. Те, которые еще могли держаться на ногах, качались, еле переставляли ноги и роняли на землю густые белые хлопья пены.

Сержант Борзенко лежал на земле захлебываясь кровью. Уже слышалась немецкая речь.

В руке у него был трофейный парабеллум.

– Все… трындец! – подумал он. – Отбегался Борзик.

И поднес к виску ствол.

* * *

Группа майора Гречаниченко на рассвете вышла к реке. Его остановили вооруженные автоматами люди. Это был конвой маршала Советского Союза Григория Ивановича Кулика, которого Сталин отправил на Западный фронт для выравнивания ситуации.

Конвой маршала пытался останавливать военных, ехавших и шедших вместе с беженцами. Но никто ничего не желал слушать. Зачастую, в ответ на требования раздавались выстрелы. Уже прошел слух, что занят Слоним, что впереди высадились немецкие десанты, прорвались танки, что обороняться здесь уже нет никакого смысла.

Маршал в парадном мундире и тростью в руках на фоне отступающей армии смотрелся нелепо. Мимо него сплошным потоком шли разрозненные группы красноармейцев.

В их глазах Григорий Кулик видел не только страшную многодневную усталость, вызванную бомбежками и боями, но и покорную безнадежность, как у скотины, которую ведут на бойню.

Солдаты смотрели себе под ноги и что-то угрюмо шептали потрескавшимися, сухими губами.

Слой мягкой бархатистой пыли вдоль дороги заглушал мерный топот солдатских ног.

Ряд за рядом мимо Кулика и стоящей рядом с ним группы командиров шла колонна обвешанных оружием красноармейцев. Большинство из них были в сбитых на затылки кубанках. У некоторых в руках немецкие автоматы. Бойцы были в расстегнутых и разорванных гимнастерках.

Отсвечивали серые от пыли повязки раненых. Товарищи помогали им нести скатки, и вещмешки.

Замыкал строй худощавый командир, с майорскими шпалами на петлицах, туго перетянутый ремнями портупеи. На темном лице с резкими чертами было какое-то жесткое выражение глаз.

Кулик приказал майору подойти к нему. Вертя в руках изящную трость и постукивая ей по голенищу блестящего сапога, спросил:

– Ты кто такой?

Придерживая рукой висевший на груди автомат, командир остановился, доложил.

– Майор Гречаниненко. Временно исполняю обязанности командира 94-го кавполка.

Голос его звучал хрипло, смотрел без страха, будто спрашивая: «Ну, чем еще вы сможете меня напугать?»

Геройский вид Гречаниненко и его сохранивших строй бойцов воодушевили маршала.

– Майор! Ты очень вовремя со своими бойцами- сказал Кулик. – Приказываю организовать оборону за Россью севернее Волковыска- маршал ткнул тростью куда-то в сторону реки.

– Люди на пределе сил, товарищ маршал Советского Союза, – устало ответил майор. – Многие ранены.

– Не время отдыхать казак, – Кулик недовольно прищурился. Родина в опасности. Надо продержаться двое суток.

– Задача понятна, товарищ маршал Советского Союза – ровным голосом, словно речь шла о пустяковом задании, ответил майор Гречаниненко, глядя прямо в глаза маршалу. – Разрешите выполнять?

Гречаниненко понимал, что шансов выжить нет ни у него, ни у его бойцов. Но не было страха в его лице, только решимость и трагическая обреченность.

Кулик об этом уже не думал, посчитав свою миссию выполненной он со своим штабом решил выходить из окружения.

Бывший взводный унтер без сожаления содрал с себя роскошную гимнастерку с маршальскими петлицами, но не смог заставить себя снять роскошные хромовые сапоги. Он переоделся в крестьянское платье и теперь с недельной щетиной на лице казался деревенским мужиком.

Так и шел. В крестьянской косоворотке и хромовых генеральских сапогах.

* * *

Григорию Кулику всегда везло. Еще в детстве дед Матвей, живущий по соседству и слывущий в округе за колдуна, нагадал ему долгую и счастливую жизнь. Во время Гражданской он был пять раз ранен. Выжил в Испании. Пережил чистки и террор тридцатых.

Повезло и на этот раз, судьба уберегла его от встречи с немцами.

Сталин опасаясь того, что Кулик может попасть в плен, отдал приказ разыскать его. На поиски пропавшего маршала были брошены специальные группы. Но в начале июля Кулик сам вышел из окружения. В потертых холщовых брюках с пузырями на коленях, в застиранной серой рубахе, с заплатами на локтях. В грязных, не чищенных сапогах со сбитыми каблуками. На голове – кепка, на лице многодневная щетина. Затравленный взгляд, в глазах вопрос – как встретят соратники?

На следующий день после возвращения в Москву, он выглаженный, чисто выбритый и переодетый заявился к старому другу Ворошилову. Но красный маршал ему не обрадовался, напротив, нахмурился.

– Здравствуй, Клим, – дрогнувшим голосом сказал Кулик.

– Здравствуй, Гриша. Что скажешь?

– Вернулся вот…

– Для тебя было бы лучше не возвращаться.

– Это как же, Клим? К немцам?..

– Нет. Пулю в лоб. Тогда бы написали героически погиб.

– Клим, что случилось?

– А то и случилось, что у хозяина на столе уже рапорт лежит, что ты дескать все просрал, документы сжег, оружие бросил и бежал с передовой как Керенский в семнадцатом. Кстати, ты не в бабьем платье сбежал?

– Да, я Клим!..

– Ладно, ладно… Знаю что ты! Завтра тебя хозяин вызывает. Молчи. Делай глупые глаза. Хозяин дураков любит. Может быть пронесет.

На Кулика было страшно смотреть. Его лицо словно омертвело, глаза остекленели. Предстояло объяснение с хозяином.

Когда Кулик предстал перед Сталиным, тот, делая вид, что видит его впервые, спросил, пыхнув трубкой:

– Кто ви такой?

Кулик приосанился, одернул широчайшие галифе.

– Маршал Советского Союза…

– А гдэ ваши лапти, товарищ маршал?..

– Товарищ Сталин… Позвольте объяснить…

– Я спрашиваю вас, гдэ лапти, товарищ Кулик? Гдэ зыпун, в котором вы виходили из окружения?

Кулик молчал. Его солидная, полная значимости фигура как-то сдулась, стала даже меньше в объеме, лицо наоборот набрякло, щеки обвисли.

– Молчите? Правильно дэлаете. Потому что за вас говорят документы.

Вот передо мной лэжит рапорт начальника 3-го отдела 10-й армии товарища Лося, который вместе с вами вишел из окружения.

– …Товарищ маршал Советского Союза Кулик приказал нам всэм снять знаки различия, вибросить документы, затем сам переоделся в крестьянскую одежду. Сам он никаких документов с собой нэ имел, нэ знаю, взял ли он их с собой из Москвы.

– Сука чекистская! – Думал про себя Кулик, разглядывая блестящие носки своих сапог. – Ну и сука же этот полковой комиссар. Зря я его вывел. Надо было там и бросить, пусть бы там с казаками и держал оборону.

Сталин продолжал ровным тихим голосом:

– Прэдлагал бросить оружие, а мнэ лично – ордена и докумэнты, однако, кроме его адъютанта, майора по званию, фамилию забыл, никто докумэнтов и оружия не бросил. Мотивировал он это тэм, что, если попадемся к противнику, нас примут нас за крестьян и отпустят… Маршал товарищ Кулик говорил, что хорошо умеет плавать, однако отказался переплывать реку, ждал, пока сколотят плот, что было совершенно нэдопустимо, так как вблизи были фашисты и создавалась угроза плена.

А вот вивод начальника особого отдэла 10-й армии комиссара госбэзопасности 3 ранга Михеева, который проводил расследование: «Считаю нэобходимым Кулика арэстовать…»

Сталин смотрел на Кулика своими желтыми глазами.

– Что ви скажете на это, товарищ… генерал- майор?

Разговор был резким. Но вопреки привычке стирать людей в порошок и за гораздо меньшие прегрешения, Сталин Кулика не тронул. Хоть и дурак бывший унтер, но… услужливый. Если всех дураков стрелять, так можно и одному остаться.

Разжалованный маршал выкатился из кабинета. Сталин только вздохнул, «с кем приходится работать»?

Вскоре после своего рапорта полковой комиссар Лось был назначен на должность начальника 3-го Отдела НКО Управления Фронта Резервных армий Ставки.

Комиссар госбезопасности 3-го ранга Анатолий Михеев, настаивавший на маршала Кулика, когда-то начинавший службу командиром саперного взвода, попросился на фронт.

23 сентября 1941 года выходя раненным из окружения, он погиб под гусеницами танка.

Но даже мертвый, он продолжал сжимать в руке маузер, в котором не осталось ни одного патрона.

* * *

Смертельно уставшие и измученные казаки продолжали сражаться.

В ночь с 1 на 2 июля 1941 года командующий 3-й армией генерал-лейтенант Василий Кузнецов приказал прорываться из окружения в юго-восточном направлении через железнодорожную линию Барановичи-Минск. Казаков майора Гречаниченко зачислили в состав сводного отряда, который прикрывал прорыв на направлении разъезда Волчковичи.

После жестокого и кровопролитного сражения вырваться из окружения удалось лишь немногим. Группа казаков до самого рассвета сдерживала германские части, стремившиеся «заткнуть» пробитый в котле узенький проход. После того как погибла большая часть отряда, раненый майор Гречаниченко с горсткой уцелевших отошел в глубь лесного массива.

За несколько дней непрерывных боев и отступления бойцы дошли до предела своих сил. Измотанный Гречаниченко, у которого воспалилась рана, материл про себя героического маршала, на глаза которому он так некстати попал и тоскливо думал про себя:

«И какой хер принес на фронт этого вояку»?

Не видя возможности выйти из окружения целым подразделением Гречаниненко, прохрипел сорванным голосом:

– Слушай приказ!..

Вокруг, среди кустов и деревьев, лежали люди. Вздымались от частого, хриплого дыхания их темные от пота и пыли гимнастерки.

Гречаниненко поперхнулся и превозмогая кашель повторил:

– Слушай приказ! – всем разбиться на мелкие группы. Отходить самостоятельно. Направление, строго на восток!.. Передать команду по цепи!..

В лесу слышались осипшие от бега голоса, повторявшие приказ.

Сам Гречаниненко идти уже не мог. Казаки перевязали ему раны и оставили в ближайшей деревне. Он затерялся среди местного населения, а потом ушел к партизанам.

Генерал-майор Константинов при прорыве из окружения под местечком Рось был ранен в ноги и спину. Оставив его в деревне на попечение крестьян, казаки пошли дальше.

Жаркое июньское солнце стояло высоко над землей, выжигая ее иссушающим зноем. У горизонта над лесистыми зелеными холмами дрожащим маревом зыбился и плыл раскаленный воздух.

Казаки выбрали место на взгорке, где было суше. Завернули в брезент знамя корпуса и закопали его в землю, рядом с большим, покрытым мхом камнем Грунт, слежавшийся за долгие годы, был плотным, неподатливым.

Казаки спешили, тяжело и хрипло дыша рыхлили твердую землю ножами и шашками. Срывая ногти царапали землю пальцами.

Из-под черных кубанок, катился горючий пот.

Последняя группа казаков численностью до батальона, вышла из окружения в район Орши. Казакам пришлось оставить своих истощенных переходами коней, и влиться в оборону советских войск как стрелковое подразделение.

6-я Кубано-Терская казачья дивизия имени Буденного почти вся полегла в июньских боях с превосходящими силы противника. Погибла, не запятнав казачьей чести.

Ценой своей жизни казаки сохранили честь и славу своей дивизии.

* * *

Немецкий 39-й мотокорпус, сломив сопротивление не успевшей сосредоточиться 19-й армии в районе Витебска, наступал на Демидов, Духовщину и Смоленск. 13 июля танки корпуса дошли до Демидова и Велижа, заняли Духовщину и 15 июля прорвались к Московско-Смоленской дороге.

В результате прорыва немецких танковых групп в окружении под Смоленском оказались советские 19-я, 20-я и 16-я армии. Связь с тылом поддерживалась только через болото южнее села Ярцево.

Немногочисленные части, которые шли на помощь окруженным советским армиям, смела лавина отступавших войск. Этот страшный поток вовлек их в обратное, паническое движение.

То же самое было и на других фронтах.

Начальник штаба юго-Западного фронта генерал- майор Василий Тупиков доложил начальнику Генерального штаба РККА Шапошникову: «До начала катастофы пара дней».

В ответ маршал Шапошников обвинил его в трусости и паникерстве.Но бывший военный аташе в Берлине Василий Тупиков, в последние часы успевший предупредить правительство о начале войны, не был ни трусом, ни паникером.

На другой день танки 1-й и 2-й танковой группы завершили окружение пяти советских армий.

В плен попало около 300 тысяч советских солдат.

Выходя из окружения генерал-майор Тупиков и командующий фронтом Кирпонос погибли в рукопашном бою.

Страшное, роковое слово «окружение» двигало волей и поступками людей, совсем еще недавно марширующих, горланящих бравые песни, убежденных в том, что бить врага будут на его территории, а теперь бредущих куда-то лишь в одном направлении – куда все, туда и мы.

Волны людей ширились, словно горный поток и текли, набирая силу и сметая все на своем пути. На восток, к своим.

Немцы бомбили их с воздуха, непрерывно обстреливали снарядами и минами, загоняя в лес, непролазную топь и глушь.

В первые дни, пока еще оставались снаряды, пушки окруженных частей остервенело и обреченно били по приближающимся танкам и пехоте.

– Слушай мою команду. Цель сто первая, пехота, основное, наводить по карандашу, два карандаша влево, осколочно-фугасным, взрыватель осколочный, прицел шестнадцать. Один снаряд- огонь!

– Левее два, прицел пятнадцать, батарее, веер сосредоточенный, один снаряд – залп!

– Бронебойным, по танкам-огонь! – Хрипел закопченный и измотанный отступлением безымянный артиллерийский комбат, расстреливая последние снаряды.

– За нашу Советскую Родину!.. За Колю Шевченко! За Сашку Семенова! Огонь!

– За всех ребят! В три господа… душу!.. Огонь!

– Получай, сука!

Наверное что-то кричали и немецкие артиллеристы, но спор быстро заканчивался. На батарею набрасывались воющие бомбардировщики с выпущенными шасси, словно лапы у хищных птиц.

И летели вверх комья земли, ошметки людей и куски железа.

Бойцы и командиры пробовали окопаться, но тут опять настигало людей страшное слово «окружение» и они снова группами и по одному покидали позиции, стараясь убежать от страшного и несокрушимого врага. Многие тысячи растерянных людей, оглушенных июньскими сражениями, бродили в лесах.

Их, уцелевших от разгрома, ждали голодные скитания и страшная судьба в немецких лагерях для пленных.

Но и тех, кому удавалось выйти к своим, ждали новые муки и страдания. Свирепствовали трибуналы. Особисты работали днями и ночами, выискивая паникеров, трусов, шпионов и вражеских диверсантов. И за бездарность советских генералов сполна платили своими жизнями простые русские парни и мужики.

Кто-то должен был за это ответить. Чувство всеобщей вины требовало найти виновного. Политическая и военная элита страны готова была назвать любое имя, даже самое безвинное, лишь бы снять с себя тягостный комплекс ответственности перед гибнущей державой.

Генерал армии Павлов возвращался на фронт после беседы с Жуковым.

Но в его судьбе уже была поставлена жирная точка. Сталин вызвал к себе Мехлиса и Берию. Попыхивая трубкой дал напутствие:

– Ви там хорошенько разбэритесь, кто еще, кроме Павлова, виновен в допущенных серьезных ошибках.

Берия и Мехлис все поняли правильно. Берия распорядился:

– Немедленно арестовать Павлова и его окружение!

Не доезжая Смоленска, машину Павлова остановили офицеры НКВД, а он сам и сопровождающие его офицеры были арестованы.

Генеральскую портупею с кобурой и пистолетом у него забрали сразу. В старинном белорусском городе Довске, где генерал армии Павлов принимал парад, заставили снять китель и взамен дали поношенную гимнастерку рядового красноармейца. Теперь только гладко выбритая голова да холеное лицо напоминали о прежнем высоком положении.

А как здорово все шло…

Павлова завели в кабинет. За столом сидели заместитель начальника следственной части 3-го Управления НКО СССР Павловский и следователь того же управления Комаров. Первый был в звании старшего батальонного комиссара, второй- младший лейтенант госбезопасности. В углу притаилась худая, нескладная машинистка с погонами сержанта.

Еще со времен наркома Ежова следственный аппарат во всех отделах и управлениях НКВД делился на – кольщиков и сказочников.

Кольщики подбирались в основном из полных отморозков, тех, кто не гнушаясь черной и грязной работы мог выбить подследственному глаз, переломать пальцы или спилить напильником зубы. Как правило «показаний» они добивались в кратчайшие сроки. Потом в дело вступали сказочники, которые умели грамотно и красочно составлять протоколы. Павловский был интеллектуалом, разговаривал по душам, писал протоколы.

Высокий, крепкий, со сломанными как у борцов ушами младший лейтенант мастерски орудовал кулаками. Иногда менялись ролями.

Павлов наотрез отказался разговаривать со следователями. Он всегда отличался крутым нравом.

– Я буду говорить только в присутствии наркома обороны или начальника Генштаба! Вы, – он ткнул пальцем в сторону младшего лейтенанта, – не имеете полномочий допрашивать генерала армии.

Внезапно открылась дверь и в кабинет быстрыми шагами вошел армейский комиссар первого ранга Мехлис. Следователи и машинистка при его появлении встали.

– Это кто тут не хочет давать показания? – Мехлис повернулся к следователям своим носатым лицом.

– Я буду отвечать на вопросы только в присутствии наркома обороны или начальника генштаба, – уже затравленно ответил Павлов, не поднимаясь с табуретки.

Лева Мехлис, хоть и начинал свою карьеру с конторщиков, но родился и вырос в Одессе, где периодически случались погромы еврейских домов и лавок. Взрослеть и мужать – пришлось быстро.

Уже повзрослевший Лева прошел боевую закалку на политической работе в Красной Армии, где не боялся вваливаться с маузером к пьяной матросне и крыть матом вооруженных, нанюхавшихся марафета анархистов.

Лев Захарович при случае и сам мог начистить рыло политическому врагу.

– Ах, ты … !.. не бу-деееешь? – задохнулся Мехлис.

Павлов побледнел. Вскочил с места, сделал попытку одернуть гимнастерку.

– Тебе мало заместителя наркома обороны? Может быть самого товарища Сталина вызвать? Много чести… Ты теперь дерьмо от желтой курицы.

– Приказываю отвечать на вопросы следствия! – хлопнув дверью Мехлис вышел из кабинета.

Повисла гнетущая тишина. Лишь изредка слышалось жужжание мух, ползающих по деревянному подоконнику, где стоял цветочный горшок.

Павловский потянулся к коробке с папиросами.

– Ты тут младший лейтенант поговори пока с гражданином Павловым, а я пойду… – Перевел взгляд на машинистку. – Обосмотрюсь в общем.

После того как батальонный комиссар вышел из кабинета, Павлов стал разговорчивее.

Стоя у окна в коридоре Павловский слышал срывающийся на крик голос Павлова, который пытался объяснить следователю, что причиной военных неудач и отступления войск округа стало значительное превосходство крупных механизированных соединений и авиации противника.

Но следователя такой ответ не устроил:

– Лучше расскажите нам о вашей предательской деятельности.

– Вы с ума сошли? Я не предатель. Поражение войск, которыми я командовал, произошло по не зависящим от меня причинам. И вообще, я настаиваю на вызове товарища Тимошенко.

Сквозь стекло, усеянное черными точками была видна управленческая полуторка, широкая спина красноармейца Геращенко, крутящего ручку стартера.

Батальонный комиссар курил, лениво выпуская изо рта колечки дыма, и в голове его крутились такие же неторопливые мысли.

– Надо бы хозяйке сегодня белье отдать. Пусть постирает и погладит к утру.

Представил хозяйку – краснощекую, задастую, крепко сбитую. Усмехнулся, вспомнив машинистку, – подумал – вот и сравним сегодня ночью.

Но тут совсем неожиданно мысли перескочили на другое.

Сам Лева Мехлис примчался контролировать следствие. А это значит что?.. Только одно, что делу бывшего генерала Павлова придается политическое значение и наверняка следователь, раскрывший заговор будет представлен к государственной награде.

Павловский бросил папиросу на пол, загасил ее каблуком и резко открыл дверь кабинета.

Младший лейтенант в этот момент ударом кулака сбил с табуретки бывшего командующего фронтом:

– Сука фашистская! Я тебе покажу, кто из нас выше званием. Не предатель!? Ты хуже… ты сделал то, что не удалось Тухачевскому. Ты открыл немцам фронт!

Над Павловым склонилась фигура в новенькой коверкотовой гимнастерке. Он почувствовал запах кожи новой портупеи.

От удара сапогом в лицо перед глазами заплясал потолок и бывший генерал Павлов погрузился в безмолвие.

– Вот сука, квелый какой то генерал пошел! – Брезгливо сказал следователь, вытирая носок сапога о гимнастерку Павлова.

– Конвойный! Ведро холодной воды. Живо!

Через полчаса, Павлов с затекшим лицом сидел на табурете. Вдруг он хрипло – зарыдал, словно залаял. Павловскому стало жутко.

Батальонный комиссар подвинул Павлову коробку с папиросами. Зажег спичку. Подождал, пока тот сделает несколько затяжек.

Пальцы, державшие папиросу, дрожали. Жадно докурив папиросу Павлов вдавил окурок в пепельницу и холодным бесстрастным голосом стал давать подробные признательные показания.

Машинистка в углу деловито хмурясь от сосредоточенного внимания, быстро била пальцами по клавишам пишущей машинки, фиксируя показания арестованного генерала.

Довольный Комаров вытащил серебряный портсигар. Достал папиросу, размял. Закурил.

– Так бы сразу и говорил, что завербован сначала польской разведкой, а потом еще и германской. А то начал мне тут вола крутить!

У Павлова задрожали губы. Он обмяк, ссутулился. Никак не мог собраться с мыслями.

Совсем еще недавно уверенное, жесткое лицо с крупными чертами резко постарело. Обвисли щеки, погасли глаза.

Через две недели дело было закончено, передано в военный трибунал.

Председательствовал армвоенюрист Василий Ульрих, членами суда были диввоенюристы Орлов и Кандыбин. Секретарь – военный юрист Мазур.

Просьба подсудимого направить его на фронт в любом качестве, где он докажет преданность Родине и воинскому долгу, грубо прерывалась Ульрихом:

– Пожалуйста, короче…

Его мучил приступ разыгравшейся мигрени. Правда о состоянии фронта и причинах отступления его совершенно не интересовала. Сталин дал команду- найти врага. Приказ был выполнен, враг найден.

Военная Коллегия Верховного Суда СССР приговорила Дмитрия Павлова и руководство штабом фронта – Климовских, Григорьева, Коробкова – лишить воинских званий и подвергнуть высшей мере наказания – расстрелу, с конфискацией всего лично принадлежащего имущества.

Ознакомившись с приговором, Сталин сказал Поскребышеву:

– Пусть не тянут. Никакого обжалования. И обязательно сообщить по всем фронтам, пусть знают, что трусов и пораженцев карать будем беспощадно.

Той же июльской ночью Дмитрия Павлова расстреляли.

* * *

Группа танков 35-го танкового полка 6-й Чонгарской кавалерийской дивизии, идущих на выручку своей пехоте, заблудилась ночью среди болот и лесов. Танки сожгли все горючее и встали на дороге. Командир группировки, двадцативосьмилетний майор Николай Титаренко, одетый в замазученный черный комбинезон, матерясь бегал по дороге от машины к машине, стуча пистолетом по броне машин.

От безысходности он скрипел зубами и наконец отдал приказ слить оставшееся горючее в командирский танк, снять вооружение и идти на соединение со своими частями пешим порядком. Этому приказу неожиданно воспротивился батальонный комиссар Шпалик.

– Весь советский народ ведет битву с превосходящими силами противника, – как по написанному шпарил комиссар. – А мы вместо того, чтобы дать бой врагу будем уничтожать свои танки? Товарищ майор, ваш приказ – вредительский и я буду докладывать об этом в штаб дивизии.

Титаренко плюнул, полез в танк.

Но тут налетели самолеты, сбросили бомбы.

Вспыхнул танк Титаренко. Люки танка заклинило. Экипаж не мог выбраться из горящей машины и умирающие люди кричали от боли, сгорая заживо.

Батальонный комиссар Шпалик метался между машинами. Схватил за руку ротного Милютина.

– Товарищ старший лейтенант! Машина командира горит. Помогите ему! Я приказываю!

Пламя медленно ползло по танку и вдруг раздался сильный взрыв. Взорвался боекомплект. Танковую башню сорвало с погонов, приподняло и отбросило в сторону. Огонь полыхал прямо из чрева.

Командир роты устало поскреб трехдневную щетину на обгоревшем лице, махнул рукой:

– Поздно комиссар, пить боржоми. Вы старший по должности в полку. Командуйте.

Когда черным жирным дымом занесло поросшую чахлым кустарником пойму, неспешный ветер донес до деревни не только звуки взрывов, но и крики горящих заживо экипажей.

Танкисты погибли не напрасно. Они приняли на себя бомбовый удар самолетов, летящих на Москву. Советские солдаты остались верны солдатской присяге. Вечная им память.

Но местные жители еще многие годы обходили стороной эту растерзанную взрывами пойму, воняющую гарью, сажей и горелым человеческим мясом. На земле остались лежать трупы. Много трупов, несколько десятков. Горбились закопченные остовы сгоревших машин. Горестно покачивали на ветру зелеными кронами сосны с опаленной корой, словно удивляясь нежданно нагрянувшей смерти.

Оставшиеся в живых танкисты, обожженные и черные от копоти, пытались выйти из окружения – они уже понимали, что в этой войне слова «плен» и «смерть» означали одно и тоже. Для одних– раньше, для других – позже.

Многие из них продолжали сражаться. Биться и умирать с отчаянностью обреченных. Рвущиеся к Москве немецкие части снова наталкивались на отчаянное сопротивление, и гусеницы немецких танков вязли в телах русских солдат.

* * *

Рассвет 22 июня 1941 года Алексей Костенко встретил в одиночной камере Лефортовской тюрьмы. Сквозь зарешеченное окно камеры и железный намордник, надетый на окно, виднелся лишь сереющий кусочек неба.

В камере круглосуточно горела лампочка. Ломаный, рассеянный свет падал на голые бетонные стены, серый каменный пол, железную стандартно-тюремную дверь с черным зрачком смотрового глазка, засовы.

Утром, в обед и вечером в замочной скважине скрежетал ключ. С грохотом откидывалась дверца кормушки и в проеме Алексей видел кусок тюремной стены, выкрашенную ярко синей краской, мятые кастрюли с баландой и кашей, заключенного с биркой на груди, раздающего хлеб и сахар.

Пять шагов к двери: железная шконка, металлический ржавый стол, бак с парашей, умывальник. Пять шагов назад к черной решетке, впечатанной в тусклый прямоугольник окна. Пять шагов вперед, пять назад. Костенко размеренно шагал по камере, наматывая бесконечные километры. Хромовые сапоги скрипели, придавая мыслям хоть какой-то здравый смысл. Привычный скрип убеждал в том, что он не сошел с ума, ему ничего не кажется и не снится.

Пять шагов вперед, пять назад. О чем можно подумать за это время? Оказывается о многом – о прошлой жизни, о том как много еще не успел сделать. В пять шагов вмещается целая жизнь, особенно если эти шаги все не кончаются и не кончаются. Примерно как у белки в колесе, которая все бежит и бежит по кругу, пытаясь то ли от кого-то убежать, то ли наоборот – догнать.

Каждые полчаса приоткрывался дверной глазок, к очку приникал человеческий глаз. Надзиратель заглядывал в камеру равнодушным, бесстрастным взглядом и сразу же исчезал. Ходит арестант по камере, ну и пусть ходит. Указания запрещать хождение не было. Перед заступлением на дежурство начальник корпуса инструктировал его:

– Смотри, Пелипенко. Это контрик особый, в самую головку НКВД пробрался. Ты с ним ухо востро держи, чтобы не удавился или еще какое членовредительство не сотворил. А то мы с тобой запросто на его месте окажемся.

На доклады подчиненного, что «контрик» не спит ночами, корпусной хмыкал и, усмехаясь говорил:

– Ну и пусть не спит, может ему его душегубства покоя не дают, совесть начинает мучить, что измену против Советского государства замышлял. Может быть он походит, походит да и надумает сознаться в злодействе каком. Государству нашему рабоче-крестьянскому тогда польза, а тебе благодарность, или даже медаль. Ну, ступай Пелипенко, служи.

Осенью 1940 года Костенко неожиданно отозвали в СССР.

Вот и все, подумал он тогда, меня возьмут прямо на перроне. Только бы успеть раскусить ампулу с ядом. Но обошлось. Не тронули.

Несколько дней он ждал вызова на Лубянку и каждую ночь ожидал ареста. Знал, что за ним могут прийти и потому спал урывками. Не желал быть захваченным врасплох, сонным, раздетым. Готовился.

Уничтожил, сжег все личные бумаги, записные книжки, письма и даже открытки. Там были имена и адреса друзей и для них это было опасным. В ящике стола лежал заряженный пистолет.

Молчаливый и подавленный, затянутый в скрипучие ремни портупеи, он ходил до рассвета по квартире – мрачно, обреченно сцепив за спиною руки.

Чувствовал, что беда близко; она бродила где-то за порогом, и любой сторонний звук – шум автомобильного мотора за окном, стук каблуков на лестнице, дребезжание звонка – все напоминало о ней, дышало ею.

За окном дворник в сером фартуке размахивал метлой по асфальту – шорк… шорк… шорк.

Внезапно вспомнился плакат, как красноармеец в буденновке и гимнастерке выметает метлой врагов народа.

Подумалось… вот так же и меня. Уже наверное скоро.

Но его не тронули. Внезапно вызвали на Лубянку, приказали выехать в распоряжение управления НКВД по Ростовской области.

И отлегло от сердца, ворохнулась паскудная мыслишка, может быть, обойдется, пронесет нелегкая, учтут заслуги, безупречное прошлое.

Но оказалось – не пронесло, на следующий день взяли перед совещанием, прямо в приемной начальника управления НКВД Виктора Абакумова. Там же в приемной капитан госбезопасности, с серым нездоровым лицом, типичная кабинетная мышь, объявил:

– Вы – арестованы! – и тут же сорвал с него ордена и петлицы. Через несколько недель отправили в Москву. А до этого его допрашивал сам Абакумов. С пристрастием допрашивал. Крепко бил товарищ старший майор госбезопасности, во всю силу своих чекистских кулаков.

Пять шагов вперед, пять назад. Много это или мало? Много, если в эти пять шагов вмещается целая жизнь, страшно мало, если знаешь, что это конец.

Было ли что-нибудь хорошее в прошлой жизни? Были революция, гражданская война, кровь и бесконечные мечты. Будет ли что еще? Или только эти стены и камни? Грязь и холод, мрак и страх?!

Алексей слишком хорошо знал методы работы НКВД, органы не ошибаются. Значит видится два исхода. Трибунал и приговор – высшая мера социальной защиты – расстрел. Или опять же трибунал и двадцать пять лет лагерей, что в принципе одно и тоже.

Значит выхода нет. В обоих случаях конечная станция, это зэковское кладбище с номерком на левой ноге вместо обелиска с красной звездой.

Что остается? Перегрызть себе вены? Вздернуться на куске простыни?

Так ведь не дадут, коридорный вертухай не отходит от глазка. Пять шагов вперед, пять назад.

Много лет живя за границей и занимаясь разведкой он конечно же слышал о существовании другой жизни, в которой арестовывали людей, судили, стирали в лагерную пыль.

И хотя среди них было много знакомых, все равно не возникало мыслей о том, что же это за государство мы создали, если все руководство состоит из предателей? А если большинство арестованных не предатели, тогда что?.. Почему один человек обладает властью рубить головы полководцам гражданской войны и соратникам Ленина?

Но тогда он не задавал себе вопросов и не мучился сомнениями. Мир казался предельно ясным. А потом, будто топор палача из страшного сна грубо и бесцеремонно отсек все самое дорогое, что у него было. Прошлую жизнь, настоящую, напрочь лишил будущего.

Кто виноват?.. Что делать?.. Два извечных русских вопроса, на которые нет ответа.

Ты ведь сам строил это государство, защищал его безопасность и охранял его интересы. Ты был готов умереть за власть Советов, но даже не мог представить, что умирать придется в советской тюрьме и от пули советского солдата.

Это ведь при тебе создавался аппарат ВЧК, ОГПУ, НКВД. При тебе начались и продолжались репрессии, аресты старых товарищей, которых знал еще с гражданской.

Почему молчал тогда? Малодушничал, или в самом деле верил в непогрешимость сталинского руководства и органов? Значит, виноват сам, получил то, что заслужил. И задавал себе Костенко один и тот же вопрос:

– Кто же ты, Сталин? Сумасшедший? Злодей? Кто?

На допросах он, ничего не признал и не подписал. Он отрицал сотрудничество с французской разведкой, польской, английской, германской. Отрицал подготовку заговора, отрицал все. Знал, что сопротивляться бесполезно, переломают пальцы, ребра, зажмут дверями яйца, но ничего с собой поделать не мог. Сопротивлялся как мог, зная, что в случае признательных показаний последуют аресты его друзей и сослуживцев.

Но совсем неожиданно его оставили в покое, может быть забыли, может сделали вид, что не до него. А скорее всего пошла охота на более крупного зверя. А тут еще в воздухе запахло войной, бывший ефрейтор наглел с каждым днем.

Костенко еще в 37 году, после возвращения из Испании докладывал в Москву, что через три-четыре года Гитлер превратится в такую акулу, которую будет очень трудно остановить. Конечно, Сталин тоже готовился к войне, спешно перевооружал армию, разворачивал и комплектовал новые дивизии, подтягивал к границе войска, но и тут же рубил головы всем, кто мало-мальски умел воевать. Всем, кто сделал военную карьеру не на доносах, а ценой собственной крови.

В том же НКВД в последние годы появился новый тип людей с незапоминающимися лицами и такими же пустыми глазами, как у этого коридорного вертухая.

Немецкие самолеты уже бомбили советские города, пограничные заставы обливались кровью, ожидая, что с минуты на минуту подойдет на помощь могучая Красная Армия. Танковые клинья генерала Гудериана в клочья рвали оборону войск, пылали села и города, а бывший капитан госбезопасности Алексей Костенко все шагал и шагал по своей камере, вспоминая и пересматривая всю свою жизнь.

В июле 1941 года Военная коллегия Верховного суда СССР приговорила его к 25 годам исправительно-трудовых лагерей, с конфискацией имущества. В этом же месяце его этапировали в один из лагерей республики Коми. Воюющей стране не хватало леса, угля, нефти, золота. Все это должны были добыть вчерашние военные, профессиональные разведчики, дипломаты, партийные и хозяйственные работники. Советская власть уравняла их в правах с раскулаченными крестьянами, бывшими меньшевиками и эсерами, бандитами и налетчиками.

Алексей ничего не знал о судьбе своей семьи. Жена с сыном просто исчезли из его жизни, и он гнал от себя мысли, что они повторили его судьбу, судьбу изменника Родины.

* * *

Командир 6-го кавалерийского корпуса Иван Семенович Никитин при выходе из окружения был ранен и в бессознательном состоянии захвачен передовыми немецкими частями.

Очнувшись, в сумеречном свете керосиновой лампы он увидел побеленные стены, кровати.

– Что это?.. Где я?.. В госпитале? Значит, у своих?..

Было жарко. В печи потрескивали сухие дрова.

На соседней койке метался раненый. Почему нет врача? Где медсестра?

Никитин сделал попытку встать, но ноги не слушались. Тогда он попробовал закричать, позвать на помощь. Но в ответ услышал немецкую речь. И Никитин понял – он в плену. От отчаяния сжалось сердце, и он заскрипел зубами, бессильный что-либо изменить.

К нему подошел врач в белом халате. Наклонился, взял за руку, нащупывая пульс. Блеснула золотая оправа очков.

– Вас волен зи?

Не получив ответа, врач вышел из комнаты. Скрипнула дверь. Почти тотчас раздался стук кованых сапог и к койке генерала подошли два офицера. На плечах блеснули серебром офицерские погоны.

Офицеры остановились. Один из них с погонами гауптмана наклонился к кровати и некоторое время смотрел в лицо Никитину. Затем сказал несколько фраз по-немецки. Второй офицер вытянулся и выпалил скороговоркой по-русски.

– Мы есть представители германского командования. Из ваших документов следует, что вы есть командир 6-го кавалерийского корпуса генерал Никитин. Вы готовы подтверждать это?

Слова доносились до Ивана Семеновича, как сквозь вату.

– Да… Подтверждаю, – тихо проговорил он. – Я генерал-майор Никитин.

– Вас будут лечить немецкие врачи. Кормить. Заботиться о вас. Когда вы пойдете на поправку, мы вас навестим. Ауфидерзеен.

После того, как генерал-майор Никитин встал на ноги, к нему вновь приехали немецкие офицеры. На этот раз один из них был с погонами оберста, немецкого полковника.

Сопровождавший полковника офицер остался во дворе, а он сам присел на принесенный санитаром стул. Потирая ладони сказал, доверительно наклонившись к Никитину:

– Ну-с, господин генерал. Как ваше самочувствие?

Генерал открыл глаза. Приподнялся на локте.

– Хорошо, уже можете расстрелять.

– Ну что вы! В этом пока нет необходимости.

– А вы хорошо говорите по-русски, господин полковник.

– Это неудивительно, господин генерал. В свои молодые годы я служил в русской императорской армии. А сейчас предлагаю вам службу в германском вермахте.

– Это невозможно и я не могу принять ваше предложение, взвешивая слова, ответил Никитин. – Я генерал Красной армии.

– В мире нет ничего невозможного. Ваш маршал Буденный когда-то сказал, что лучше быть маршалом в Красной армии, чем офицером в белой. Как знать! Может быть, вы тоже станете фельдмаршалом в русской армии.

– Нет, – мотнул головой Никитин.

Немецкий полковник смотрел на него долго и сочувственно. В его глазах отражался русский генерал, койка с серым солдатским одеялом, кружка с водой, стоящая на табурете.

У Никитина зазвенело в голове от напряженного мучительного ожидания. Показалось, что сейчас немец скажет или сделает что-то страшное, подлое.

И генерал Никитин дождался.

Полковник бросил на грудь Никитина стопку фотографий. На них был он сам, генерал Никитин в немецком мундире. В окружении офицеров вермахта и красивых улыбающихся женщин.

– А-а… – выдохнул из себя Никитин и сел на кровати.

Левая рука напрягая синие жилы вцепилась в железо койки, а правая метнула фотографии в лицо полковнику.

Держась за дужку кровати Никитин с трудом поднялся, встал, лицо его стало бледным. Ноги дрожали, глаза побелели.

– Вооооон! – иступленно выдохнул он. – Генерал Никитин не предатель!

Его голос срывался, дрожал.

– Ах так!? Так? –бормотал сконфуженный полковник, пятясь спиной к двери. – Это вы напрасно! Напрасно!

Генерал Никитин не выдержал напряжения. Его ноги подкосились и он упал на пол.

– Суки-ииии! Твари-ииии! – хрипло мычал Никитин. Он упирался руками в пол, чтобы подняться, но ослабевшие руки подламывались. Хрипя, он кое как забрался на койку и сидел на ней дрожащий и страшный.

Через несколько дней генерал был отправлен в концентрационный лагерь Хаммельбург, где на все новые предложения о сотрудничестве ответил отказом.

6 января 1942 года его вывезли из лагеря и вскоре казнили в одной из тюрем гестапо.

Но уже мертвый генерал-майор Никитин 23 октября 1942 года был заочно осужден советским военным трибуналом за измену Родине и приговорен к расстрелу.

* * *

436-й полк 155-й стрелковой дивизии был сильно потрепан в бою и отходил на восток. Отступал грамотно, отчаянно сопротивляясь и сохраняя боевой порядок.

Остались позади отступающих бойцов стоящее среди полей старинное село с русским именем Погост, и кирпичные стены старой сельской церквушки.

Усталый комполка оглянулся назад. Сверкнул крест на трехъярусной колокольне и не известно почему, невольно потянулась рука неверующего майора, чтобы перекреститься.

Командир спохватился и, чертыхнувшись, крикнул:

– Ну-ка, ну-ка ребята. Давай живей. А то насыпят нам фрицы на хвост соли.

3 августа 1941 года один из батальонов, уже больше похожий на роту, зарылся в землю у села Сурож. Батальон остался прикрывать отход полка. Вместе с ними остался командир полка.

Стояла утренняя прозрачная тишина. Бледное небо слабо розовело на востоке и казалось, что за этой полоской кончается жизнь.

Белый утренний туман легкими волнами струился над росистой травой поля, перекопанного солдатскими лопатами и перепоясанного траншеями, цепляясь за верхушки деревьев, стволы и лафеты орудий.

Брустверы окопов, блиндажи. Рядом лес. В недалекой деревне горланили петухи. Из печных труб вился редкий дымок, хозяйки топили печи, пекли хлеб. Во влажном, холодном воздухе повисла тревога.

Лежа грудью на бруствере окопа, майор Кононов не отрывал глаз от окуляров бинокля, рассуждая про себя:

– Соседних частей рядом нет. До немецких позиций километров десять. Пойдут на нас они скорее всего во-ооон через ту балочку. И сколько мы продержимся? А главное, во имя чего?

Командира 436-го стрелкового полка никто не мог обвинить в трусости. Он прошел через кровь сабельных атак и жестокость рукопашной. Ему приходилось бросать своих бойцов против восставших Тамбовских крестьян. Поднимать батальон и вести его на финские пулеметы.

Но сейчас Кононов хорошо понимал, что это конец. Через несколько часов пойдут немецкие танки, подтянется артиллерия. Немецкие пушки и минометы перепашут жидкую линию обороны, а танки проутюжат ее своими гусеницами.

Если удастся выжить, тогда окружение. Если повезет, тогда удастся выйти в расположение своих войск. Потом, обязательная проверка в особом отделе, допросы, и вопрос, почему оказался в окружении?

Рано или поздно всплывет настоящая жизнь майора Кононова, которую он тщательно скрывал от всех. Никто из сослуживцев даже не догадывался о том, что коммунист Иван Кононов ненавидит советскую власть. Ненавидит люто, истово, до умопомрачения.

Почему?.. Ведь советская власть дала ему все- образование, уважение подчиненных, наградила орденом.

И это была самая большая тайна, которую майор Кононов скрывал от всех, от командования, сослуживцев. Немногих друзей, даже от жены.

Он родился в казачьей семье, в которой никогда не было того, что называется богатством и в то же время его близкие не знали бедности. Отец, казачий вахмистр Никита Кононов достатка и уважения добился своим трудом и казачьей доблестью.

В памяти Ивана Кононова словно фотографии навсегда сохранились картины детства.

Пулеметные очереди за околицей станицы. Конский топот, ржание, выстрелы. Черные столбы дыма. Один из всадников, чернявый в кожаной куртке, соскочил с коня и гремя шашкой вбежал в хату.

Заслышав выстрелы мама затолкала Ванятку за печь. Он скрутился в клубок, затих в углу.

Над станицей слышался крик, женский плач. Незнакомые солдаты в папахах и фуражках с красными звездами тащили из дворов мешки с зерном, вещи, одежду.

Незнакомец рванул занавеску на себя и прищурив глаза долго смотрел на Ванятку. Потом перевел свой страшный взгляд на его мать и стиснув до скрежета зубы, рванул на ней ворот платья.

За окном послышалась пулеметная очередь. Нестройно и сухо защелкали выстрелы. Страшный человек выматерился и придерживая рукой шашку побежал во двор. Ванятка подбежал к плачущей матери и увидел через стекло, как черный человек выводит со двора лошадь.

Отряд полковника Назарова выбил из станицы красных и погнал их в сторону Дона.

После того как прогнали красных старики на подводах привезли тела порубленных казаков. На первой телеге широко раскинув руки лежал босой человек. Его голова свисала через край подводы, деревянно подпрыгивала на ухабах. Запекшаяся кровь застыла на лице черной коркой.

Онемев Ваня молча смотрел на своего отца, изуродованного сабельными ударами: отрубленная рука, оскаленные зубы, полуразрубленная щека. На заплывшем кровью лице сидели жирные синие мухи.

По улицам станицы везли и везли подводы с телами казаков. Трупы были окровавленные, разрубленные словно свиные туши. В воздухе как на бойне висел запах крови и парного мяса.

Мама умерла рано, от сыпняка, почти сразу же после гибели отца Ванятки.

Старшие братья сгинули в лихолетье Гражданской войны и остался Ванятка один.

И наверное пропал бы, если бы не советская власть и не Красная армия.

* * *

Ранним сентябрьским утром 1941 года в ожидании немецкой атаки Иван Кононов принял главное решение в своей жизни.

Он вызвал к себе командира пулеметного взвода Николая Дьякова, с которым служил и дружил еще с финской войны.

Дьяков отодвинул шуршащий полог плащ-палатки и боком пролез в блиндаж. Свет из маленького окошка едва проникал в тесное пространство помещения.

В углах блиндажа стоял полумрак, и лишь посредине он рассеивался светом керосиновой лампы. В углу остывала печка буржуйка, изготовленная из молочного бидона, и от нее тянуло теплом и домашним уютом. На бревенчатых стенах выступили капельки смолы.

Посередине блиндажа стоял вкопанный крепкий стол, на котором лежала разложенная карта. Рядом со столом, в накинутой на плечи шинели сидел майор Кононов. Из под воротника шинели петлицы с рубиновыми шпалами.

Командир полка доверял Николаю. Но на всякий случай командирский ТТ с патроном в стволе лежал на столе под картой. Иван Никитич спросил глухим голосом.

– Родной, ты веришь своему командиру?

– Да…

Майор Кононов был матерщинником, настоящим виртуозом, но и знатоком солдатской души, умел расположить к себе людей. Никогда не повышал голоса. Солдат для порядка матерно журил, но получалось у него это как-то весело, с прибаутками, не обидно. Подчинённые его любили и считали своим.

«Война для командира – вот главная военная академия»- любил говорить он. Ловкий и ладно скроенный, всегда в подогнанном обмундировании он служил образцом для своих подчиненных.

В полку было много кадровых командиров, строевиков до мозга кости, но такой выправки, такого строевого лоска, как у него достичь мог не каждый. Военную службу он любил, служил охотно и добросовестно. Подчиненных жалел и снисходительно закрывал глаза на небольшие проступки. Мог похвалить, или дать подзатыльник. Но все знали, что может и пристрелить.

Ходили слухи, что на финской он самолично пристрелил струсившего командира взвода. Его боялись, но им и гордились.

Высшей похвалой и поощрением для каждого, был глоток водки из его командирской фляжки. Командиры и красноармейцы полка называли себя – кононовцами.

– Ну что, славный мой? Пойдешь со мной туда, куда пойду я?

Славный мой – это присказка. И если суровый, жесткий комполка говорил так, все понимали, что тем самым он переходит со служебного тона на товарищеский. Так было и сейчас.

– Так точно. Пойду.

Замолчали. Огонек лампы, стоявшей на сосновом чурбачке едва не задохнулся от жара и отсутствия кислорода, задрожал, как крылышки у мотылька. Но потом вдруг успокоился и засветил ровно, разливая тусклый трепетный свет вокруг себя. Однако в землянке все равно было глухо и сумеречно. Было слышно как потрескивают угольки в остывающей печи. Наступил критический момент. Кононов решился. После недолгой паузы он сказал.

– Я не люблю Советскую власть и никогда не любил. За что ее любить? За наших казненных отцов? За голод? За постоянный страх, что завтра тебя расстреляют? За то, что мы отступаем? Да и ты ее не любишь. Я это знаю точно. В общем, я решил, Коля. Я ухожу к немцам.

Кононов замолчал, испытующе смотря в лицо своему ротному.

– Большая часть командиров и бойцов идет со мной, они верят мне. Перейдя к немцам с оружием мы получим возможность отплатить Сталину за все наши беды.

– Вы уже всем сказали?

– Нет. Только только тем, кому доверяю.

– Рискуем, Иван Никитич В нашей армии в последние годы мало можно кому верить…

– Один конец, Николай. Что так смерть за спиной, что этак. А в нашем случае может быть еще поживем и повоюем. Поэтому, ставлю тебе задачу. Сейчас ты бежишь к немцам и сообщаешь их командованию, что командир 436-го полка майор Кононов вместе с полком хочет перейти на их сторону, чтобы вместе воевать против Советов. Только так,.. воевать против Сталина. Запомни. Все. Иди родной. Лети пулей! Туда и назад!

Дьяков ушел.

Кононов вызвал к себе командиров. Первыми пришли командиры рот – рыжий и немолодой уже Зуев, болезненно кутающийся в плащ палатку Нефедов, в лихо сбитой на затылок пилотке старший лейтенант Мудров.

Ротные козырнули. Зуев раздраженно-небрежно, всем своим видом показывающий, не до козыряний сейчас, война. Нефедов, устало-болезненно, полусогнутой ладонью вперед, Мудров – с особым командирским шиком – выбрасыванием пальцев кулака у края пилотки с последними словами скороговорки-доклада.

– Где командиры взводов?

– Движутся следом товарищ, командир. С комиссаром.

Отвечает Мудров. Голос у него бодрый, веселый. Совсем не заметно, что он боится или переживает по поводу возможного окружения.

Зашуршал полог плащ-палатки, прикрывающей вход в блиндаж. Спустились командиры стрелковых взводов, взвода связи, помкомзвода пулеметного взвода, уполномоченный особого отдела сержант госбезопасности Костенко, батальонный комиссар Панченко.

Кононов встал:

– Ну что, мои верные соколики?! Я не хочу от вас ничего скрывать, поэтому скажу честно. Наше дело – дрянь. Через пару часов на нас пойдут немецкие танки. Я смерти не боюсь, видел ее уже много раз. Но и умирать за Сталина тоже не хочу. Не хочу губить и ваши жизни за интересы большевиков и их мировую революцию.

Кононов говорил спокойно, не торопясь, взвешивая каждое слово. Чувствовалось, что он волнуется, но старается не показать волнения.

– Родные мои, настал час решительных действий! Я перехожу на сторону немцев, но не потому что струсил, а для того чтобы вместе с ними воевать за уничтожение большевистской власти и возрождение нашей Родины. Я уже сообщил об этом немецкому командованию и они дали согласие на наш переход.

Кононов блефовал, Николай Дьяков еще не вернулся, но люди не должны были об этом знать.

Командиры молчали. Слишком неожиданны были слова Кононова.

– Всем все понятно?

Никто не отвечал.

– Кто хочет остаться, неволить не буду. Но не забывайте, что мы в котле. Помощи ждать неоткуда.

– Не дури, майор, – рванулся к нему батальонный комиссар, правой рукой лапая себя за портупею, пытаясь нащупать кобуру пистолета. – Товарищи, это враг…

Майор Кононов побледнел. Его рука потянулась к карте на столе.

Мудров и Зинченко навалились на Панченко, вырвали из кобуры ТТ, повалили на пол. Все трое тяжело дышали, командиры держали Панченко за руки.

– Ну и сука же ты, Панченко! – почти ласково укорил Кононов. – Застрелить меня захотел? За что? За измену? Во вредительстве обвиняешь? – словно взорвавшись, вскочил, подбежал к Панченко. – А как ты на командиров доносы строчил? Забыл?

Кононов вытер пот со лба. Спросил:

– Кто еще? – Все молчали.

– Кто со мной?… Встаньте…

Командиры медленно поднялись.

– Куда ты, туда и мы, командир…

Костенко растерянно спросил:

– А мне что делать?

– Не дрейфь, тебя запишем как интенданта… А сейчас командиры пойдут к своим подразделениям. Стройте батальон и приготовьтесь к сдаче оружия. Комиссара отпустить. Пусть уходит и живет. Если выживет.

Командиры рот и взводов вышли.

Над позициями стояла тишина. Такая хрупкая и звонкая, что война и предстоящая смерть казались чем-то нереальным.

Рядовые бойцы полка ожидали своей участи. Их построили в шеренги. Весь личный состав.

Они еще ничего не знали, но вид растерянных командиров не сулил ничего хорошего.

Раздалась команда – смирно!

Комполка Кононов вышел перед строем.

– Товарищи бойцы и командиры, – прокричал он. Мы с вами прошли через многое! И я всегда был для вас настоящим командиром, батькой. Вы знали, что я никогда не предам вас, и был уверен в том, что вы не предадите мне. Я верил вам, а вы верили и верите мне. Поэтому приказываю сейчас всем бойцам положить оружие в 3–4 метрах от бруствера, а самим ждать в окопах приказа командиров.

Гулкий выстрел разорвал вечернюю тишину – в своем блиндаже застрелился комиссар полка.

Дмитрий Панченко был человеком идейным. Мог пустить пулю в лоб струсившему бойцу или командиру. Как оказалось, смог и себе. Пережить предательство всего полка и собственную трусость не сумел. Это было выше его сил.

Переждав эхо выстрела, Кононов скомандовал: – Вольно-оооо!

Вместе с ним осталось несколько командиров. Потянулось ожидание, тяжелое как перед боем. Все были напряжены. У каждого в голове была одна и та же мысль

«Что теперь будет со всеми»?

Кононов, взяв в руки бинокль, выполз на бруствер. Широко расставив локти и не отрывая от глаз бинокль крутил окуляры – сначала в одну, а затем и в другую сторону, отыскивая ползущую фигуру Дьякова.

Огорченно махнув рукой и цепляя стены узкой траншеи полами шинели, Кононов сполз в траншею и быстро пошел к блиндажу.

У входа в блиндаж его ждал ординарец. На его вопросительный взгляд Кононов приказал:

– Ты Василий, посматривай по сторонам. Как только заметишь Дьякова, немедленно доложить мне.

Медленно тянулись минуты, мучительные как боль. Сидя у сырого, из неошкуренной ели косяка двери, Кононов поглядывал в траншею.

Наконец через полчаса прибежал вспотевший ординарец.

– Ползеть… ползеть, товарищ комполка.

Обрушивая рыхлые стенки траншеи, Николай Дьяков свалился в окоп. Срывающимся от волнения голосом доложил:

– В лесу вас ждут немецкие офицеры.

На опушке леса стояли три грузовых и одна легковая машины. Кругом был сосновый бор с деревьями в два обхвата. За ним болото. В кустах колючая проволока, вкопанные в землю рельсы.

Влажная земля пахла прелой листвой угасающего лета и грибницей. Коротко простучал где-то вдали дятел. Плавно полетел к земле желтый березовый листок.

Тусклые луча солнца пробивались сквозь зелень сосновых иголок. Вспыхивали и гасли на свету микроскопические пылинки. Шустрая белка, привстав на задние лапы, настороженно наблюдала за движущимися людьми в военной форме. На мгновение замерла, потом молнией метнулась через тропинку и, мелькнув пушистым хвостом взлетела по стволу дерева.

На дереве дрожа и раскачиваясь от неуловимого движения ветра висели сети паутины, усеянные точками мошкары.

– Точь в точь как мы, – подумал Кононов. – Кругом паутина, а мы в середине.

Рядом с машинами толпились немецкие солдаты. Они жизнерадостно хохотали отмахиваясь ветками от полчищ комаров. Подошли немецкие офицеры. На Кононова потянуло запахом одеколона.

Группы сошлись, поздоровались. В немецкой группе было два капитана, три лейтенанта и переводчик.

Кононов заявил, что полк Красной армии переходит на их сторону совершенно добровольно, чтобы с оружием в руках воевать против Сталина. Сразу же поставил условие, чтобы с его подчиненными хорошо обращались.

Подали машины и Кононова доставили в штаб танковой дивизии.

Командиры, по его приказанию вернулись в траншеи, чтобы организовать сдачу.

Всем красноармейцам немцы выдали по буханке горохового хлеба и присоединили к колонне пленных, направлявшихся в лагерь для военнопленных.

* * *

Командующий охранными войсками тылового района группы армий «Центр» генерал пехоты Максимилиан фон Шенкендорф очень устал в этот день. Должностные обязанности командующего частями тыла всегда сложны и хлопотны, а здесь, в России особенно.

Генерал склонился над бумагами. Теперь он читал рапорт командира 197-й пехотной дивизии, о том, что на сторону немецких войск перешел 436-й стрелковый полк вместе со всем вооружением и командиром полка майором Кононовым. Генерал-лейтенант Герман Мейер-Рабинген докладывал, что доставленный в Смоленск, Кононов, заявил о добровольном переходе на сторону германской армии для того, чтобы сформировать вооруженный отряд и вступить в вооруженную борьбу против Сталина.

У русского майора был свой план. Собрать полк из красноармейцев разбитых частей, военнопленных и казаков, питавших ненависть к советской власти. Сформировать из них регулярную боевую часть и выступить против Красной армии.

Его убежденность завораживала и произвела на немцев столь сильное впечатление, что, несмотря на большое число командиров Красной армии находящихся в плену и желающих сотрудничать с немецкими властями, он был отмечен, как лицо представляющее интерес для Рейха и направлен в штаб 4-й полевой армии Вермахта.

Генерал Шенкедорф расхаживал по своему кабинету в Смоленске и думал, думал. Внешне и внутренне он совсем не был похож на холодных и чопорных прусских военных с моноклем в глазу. Максимилиан фон Шенкендорф скорее походил на коммерсанта средней руки- полноватой фигурой с небольшим брюшком, круглым лицом, маленькими проницательными глазками.

Только лишь красная полоса лампаса на его бриджах и значок генштаба на мундире говорили о том, что перед тобой не коммивояжер, а один из самых образцовых генштабистов вермахта.

Шенкендорф был весьма неглупым человеком и прекрасно понимал, что война с СССР будет долгой и кровопролитной. Людские ресурсы Германии и ее союзников не безграничны. К тому же союзники- итальянцы, румыны, мадьяры, это…

Шенкендорф усмехнулся своим мыслям – это не солдаты. Они мастера пить водку, воровать и тащить все что попадется под руку, но в бою разбегаются при первом же выстреле.

Шенкендорф вспомнил, как один из командиров итальянских частей вместо того, чтобы окружить партизанскую базу и вступить в бой, отправился в совершенно другой район, где партизанами и не пахло. А потом, когда взбешенный Шенкендорф вызвал его к себе, итальянец долго и очень красноречиво врал, что не получил приказ. Одна из самых точных характеристик итальянского военного – «ловкач». Как там говорил Наполеон? «Если итальянцы заканчивают войну на той же стороне, что и начали, значит они предали дважды».

Шенкендорф считал, что он хорошо знает русских. Его личный переводчик граф Сергей Сергеевич фон Пален говорил ему:

– У большинства русских, господин генерал, в крови заложена любовь к отеческим гробам, или чтобы вам было понятнее – любовь к родному пепелищу. Это вам только кажется, что русские воюют за идеи фюрера. Ничего подобного. Русские воюют за Россию. Они никогда не смирятся с гибелью своей страны и потому готовы заключить союз хоть с чертом, лишь бы победить большевиков.

Фон Шенкендорф не был национал-социалистом. Происхождение и воспитание предопределили его критическое отношение к теории относительно превосходства одной расы над другой.

Генерал Шенкендорф назначил русского графа Сергея Палена комендантом города Шклова. Но свои обязанности граф Пален исполнял недолго. Напившись, он в присутствии подчиненных сорвал со стены портрет Гитлера и плюнул ему на сапоги.

Природная немецкая воинственность помноженная на приобретенное русское бунтарство это действительно страшная гремучая смесь.

Наутро Шенкендорф вызвал Палена к себе. Окончательно протрезвевший после ночи в холодной камере и ледяного душа, граф Пален стоял перед генералом.

– У вас ровно одна минута граф. Если в течении этого времени вы не объясните мне мотивы вашего поступка вас ждет трибунал.

Граф Пален прикрыл глаза. Прямо перед глазами он увидел подвал гестапо. Себя подвешенного за ребро на крюк.

Пален глубоко вздохнул:

– Однажды один из нижних чинов, служивший у моего отца, напился в кабаке и стал буянить. Его попытались остановить, показывая на висящий на стене портрет Александра III, но солдат ответил, что плевал на государя императора, после чего был арестован. Отец вынужден был доложить об этом Государю. Но тот не стал давать ход делу, а повелел запретить развешивание своих портретов в кабаках, а солдата освободить и передать ему: «Я на него тоже плевал».

– Так вот, – закончил свою речь граф Пален. – Мне захотелось проверить, плюнет ли на меня наш фюрер.

Шенкендорф задумался.

– Вы, русские, непредсказуемы и безжалостны к себе. Но вы, ко всему прочему еще обладаете и чувством юмора. Пожалуй я отправлю вас в Париж.

Дело спустили на тормозах.

Принимая решение о создании казачьего подразделения в составе вермахта, немецкий генерал прежде всего учитывал то, что советский майор Кононов – из казаков. В первую мировую войну он, командуя пехотным батальоном, уже сталкивался с ними и знал, насколько они ловки и по-злому упорны в бою.

Шенкендорф понимал, что у Кононова и его подчиненных после сдачи в плен нет дороги назад. Что эти люди будут биться до конца, а немецкая армия в их лице получит десятки и сотни тысяч отличных солдат.

По его приказу Ивана Кононова в штабном опеле привезли в Могилев, на встречу.

Всю дорогу Кононов смотрел в окно машины. Город за грязным стеклом был похож на тяжело больного человека. Разбитые взрывами дома. Повисшие на деревьях провода, словно нити, перепутанные нерадивым портным. Женщины в платках и ватниках, копающиеся среди обугленных досок и домашней утвари. Недоверчивые, мрачные лица с неразглаженными морщинами горя, страха и ненависти.

И словно в насмешку, улыбающееся с киноафиши лицо Марины Ладыниной.

Встреча проходила в резиденции немецкого генерала. У подъезда старинного двухэтажного здания стоял часовой. Тротуар перед домом был вымощен булыжником. Камни тускло и влажно блестели, подошвы сапог скользили. Ветер гнал по тротуару осенние желтые листья.

Каменный особняк окружал яблоневый сад, вся земля была усыпана крупными красными яблоками.

В кабинете генерала Шенкендорфа находился и представитель абвера обер- лейтенант граф Ритберг.

Шенкендорф был в очень хорошем настроении.

Он потрепал Кононова по плечу.

– Знаете, господин майор… мы пожалуй удовлетворим вашу просьбу. Вам будет разрешено формирование подразделения из казаков, скажем… – генерал задумался, – эскадрона.

Это было не совсем то, чего добивался Кононов. В своем рапорте на имя командования германских войск он просил разрешения на формирование полка.

Генерал вздохнул. Совсем не мешало бы сформировать из русских полк. Может быть хоть тогда в этой проклятой России стало бы меньше могил с немецкими крестами. Но Шенкендорф хорошо понимал, что в тот момент нечего и надеяться получить на это разрешение из Берлина.

Генерал нашел компромиссное решение.

– Я не буду ограничивать вас в количестве людей, даже если вместо двухсот человек вы сможете набрать… две тысячи. Но на фронт мы вас не пошлем. Вы останетесь здесь. Подразделение будет находиться под вашей командой и использоваться в борьбе против бандитов. Вам надлежит показать германскому командованию на что вы способны. А мы должны убедиться, что казаки не утратили своих навыков.

Майор Кононов встал.

– Надеюсь, господин генерал, что наши операции не станут сводиться к карательным акциям против местного населения?

Шенкендорф задумался. Вопрос выходил за пределы обычной беседы.

– Видите ли, – сказал он строго и честно глядя в глаза Кононову, – Армейские подразделения, каковым будете являться вы, этим не занимаются. Карательные акции это прерогатива исключительно войск СС. Вы можете быть спокойны– Шенкендорф улыбнулся- Я не отдам вам такого приказа.

А Кононову пришла в голову мысль, что обещания, данные таким тоном, забываются сразу же после того, как человек произнес их вслух.

– Впрочем, какая разница!? Ведь все равно кто-то будет это делать. Война не бывает без убийства. – И усмехнувшись ответил:

– Я верю слову немецкого генерала.

Шенкендорф тоже усмехнулся. Он читал личное дело этого майора.

Энергичен, храбр, решителен. Несмотря на то, что сам состоял в коммунистической партии, большевиков и комиссаров не любит. В бою жесток. Пользуется большим уважением среди подчиненных, которые между собой и в лицо называют его – батькой.

Немецкий генерал встал и подавая русскому майору руку, сказал:

– Обер- лейтенанта Ритберга я прикомандировываю к вам в качестве офицера связи. Желаю удачи и как можно скорее отличиться в боях!

После разговора Кононов неожиданно попросил разрешения выйти в сад. Сад буйно зарос крапивою и бурьянистой травой. Пахло мокрыми от дождя лопухами, яблоками, дождливой и туманной влагой. Ветки старых покривившихся яблонь клонились к земле под тяжестью плодов.

В дальнем углу, среди травы стоял старый покосившийся колодец. Захотелось прильнуть к ведру и пить, утопив губы в холодной колодезной влаге.

Кононов подошел к колодцу. Заглянул в пахнувшую плесенью и сыростью темноту.

Внутри оказалось темно – ни блика на воде, ни отсвета. Темень притягивала, звала к себе. Неожиданно стало страшно. Кононов вздрогнул, вытер холодный пот со лба.

– Тьфу, черт. – Выдохнул он. – Вот же…

Вспомнился полковник Цветаев, преподававший тактику в академии Фрунзе. Его слова «если долго всматриваться в бездну, она начинает всматриваться в тебя».

– Ну, точно, мать ее так. Бездна! А может быть послать сейчас всех? И этого немецкого генерала тоже.

– Нет! Поздно. Я уже все про себя решил.

Придерживая ладонью крутящийся ворот, медленно опустил ведро внутрь сруба. Где-то внизу ведро тяжело плюхнулось в воду. Раздался всплеск, как всхлип.

На непослушных ногах он отошел от потемневшего колодезного сруба, будто от края пропасти.

Потянуло влажной прохладой. Изредка был слышны мокрые шлепки, это падала с деревьев вызревшая антоновка.

– Тихо… хорошо! Как дома… у нас на хуторе… Никакой тебе войны, никакой службы, – подумал Кононов и потрясенный нахлынувшими воспоминаниями, молча опустился на колени, припав лицом к неласковой, пахнущей влагой и тленом земле…

Вернувшись, он подошел к графу Ритбергу и протянул ему полную пилотку сорванных в саду яблок.

У графа Ритберга мелькнула в голове мысль:

– Этот человек уже не повернет назад. Он сжег за собой все мосты.

Новое подразделение получило наименование 102-й казачий эскадрон. Его костяк составили бывшие подчиненные майора Кононова.

Для обеспечения полка вооружением, техникой и боеприпасами была прикомандирована группа немецких унтер-офицеров.

Граф Ритберг не говорил по-русски. Кононов знал лишь несколько немецких слов. Но они понимали друг друга, изъясняясь на какой-то мешанине из русско-немецких слов, жестов и мимики.

Пополнение набирали из военнопленных, которые сотнями и тысячами умирали от дистрофии, и дизентерии в близлежащих лагерях Могилева, Гомеля, Борисова, Невеля, Лепеля, Витебска, Смоленска и Орши.

Первое время на встречу с новобранцами Иван Никитич приезжал сам. Он видел перед собой страшно голодных людей, потерявших всякую надежду. Кости, обтянутые серой, обветренной кожей.

Обросшие и завшивленные, одетые в грязные, прожженные шинели, замызганные и выцветшие гимнастерки с белесыми разводами от пота, стояли они перед ним, преданные государством и командованием, брошенные на произвол судьбы. И только от него зависело, умрут они сегодня или будут жить.

Он всего лишь пообещал этим солдатам, превратившимся в живые скелеты- надежду. Предложил нормальный солдатский паек, чистое белье и человеческое отношение, и многие согласились одеть немецкий мундир.

Пусть их осудит тот, кто сможет!

Кононову пришлось просмотреть сотни личных дел, учетных карточек и опросных листов пленных. Из личного опыта и рассказов военнопленных он знал, что у каждого из них был свой путь в неволю.

Многие сражались до последнего патрона и подняли руки лишь тогда, когда стало понятно, что не отбиться и не уйти. Кого-то захватили раненым или контуженным.

Некоторые из них так и не вступили в бой, не сделали ни одного выстрела во врага, не увидели ни одного немца. Но страшное слово – «Окружение», парализовало волю. Устав плутать по лесам, бояться каждого шороха и отчаявшись выйти к своим, они сами шли к месту расположения немецких частей и сдавались в плен. Иногда какой нибудь повар или связист вермахта брал в плен целую группу бойцов Красной армии.

Были и перебежчики. Одни из них переходили на сторону врага по идейным соображениям, другие от безысходности, от усталости, от невозможности терпеть дальше. Были и те, кто просто струсил и бросил оружие в минуту опасности.

В свой эскадрон Кононов старался брать тех, кто сражался. Предпочтение отдавал казакам. Знал, что несломленная, уцелевшая часть казачества так и не приняла Советской власти и их было легче убедить в необходимости борьбы против Сталина.

Брал и тех, кто перешел линию фронта добровольно. Перелистывая личные дела, он вдруг наталкивался на человека, который был ему интересен. Но случалось такое, что у этого человека уже не было веры никому, ни своим командирам, ни немцам, ни Кононову. Была лишь обида на причиненное ему зло. И нужно было эту обиду переплавить в ярость, затмевающую сознание. В лютую ненависть и неутоленное желание отомстить всем – Сталину, Гитлеру, самому себе.

Кононов знал, что такие солдаты будут страшны на войне, потому что чувство сострадания и жалости уже покинуло их. За такими он приезжал в лагерь по нескольку раз, пока не получал согласия вступить в эскадрон.

Кононов садился среди пленных бойцов, доставал портсигар с сигаретами, потом еще и ординарца посылал за табаком. Раздавал курево в жадные, нетерпеливые руки.

Рассказывал о себе, о причинах перехода к немцам. На жадные расспросы:

– Как там на фронте? Скоро ли конец войне?

Он рассказывал об успехах германских войск, говорил, что судьба Красной армии уже предрешена, не сегодня – завтра Гитлер будет в Москве.

И обязательно кто-нибудь спрашивал:

– А когда Сталин будет менять нас на немецких пленных?

Горько усмехаясь Кононов отвечал:

– А вы мои родные, для этого усатого гада уже не свои. Не слыхали, что он сказал? Те кто в плену, все предатели. Он даже своего старшего сына не захотел спасти из плена. Его жену посадил как жену предателя.

На возмущенный ропот пленных спрашивал:

– А чего вы возмущаетесь? Кто вы для Сталина? Всего лишь пушечное мясо, которое он готов положить под гусеницы немецких танков, лишь бы не допустить падения своего строя. Я помню Сталина, когда он приезжал к нам в академию. Еще тогда он говорил- «жизнь солдата– казенное имущество и принадлежит государству». Так что, вас мои милые, всех уже списали как испорченное и утерянное имущество.

Пленные молчали, переваривая услышанное. Потом начинались вопросы, связанные с будущей послевоенной жизнью.

– А как насчет колхозов, товарищ командир? Ликвидируют их немцы после победы или оставят?

– Уже… дорогие мои! Уже! На днях из Берлина получено разрешение о создание на Кубани автономного казачьего района, в котором после ухода немецких войск будет восстановлено казачье самоуправление. Разрешена ликвидация колхозов и переход к частному землевладению. Казакам гарантируется полная свобода в культурной и религиозной жизни. После войны казачьи районы будут преобразованы в атаман-губернаторства. Такое же разрешение скоро будет и для донцов.

А вы, если хотите воевать за другую жизнь с оружием в руках, а не подыхать в грязи как бездомные собаки, тогда становитесь рядом со мной и моими боевыми друзьями. Но беру пока не всех. Нужны казаки. Или те, кто уже воевал, умеет сидеть в седле и обращаться с лошадью. Лошадь, это не велосипед. Ее надо кормить, поить, прятать во время боя.

Тем, кого Кононов брал к себе, он приказывал встать налево. Тем, кого оставлял в лагере- направо.

Одному из пленных он отказывал трижды. А тот снова и снова становился в строй. Пытаясь изменить внешний вид, набрасывал на себе чужую шинель, натягивал на глаза пилотку.

Майор Кононов видел его хитрости, молча и сдержанно посмеивался из-под усов. Потом спросил:

– Казак?

– Так точно, казак.

– А ну-ка, лезь на лошадь!

После плена у казака нет сил, руки- ноги дрожат. Но он заходит с левой стороны, успокаивая лошадь, похлопывает ее по шее. Пытается закинуть ногу. Повисает на стремени.

– Ах ты, бисов сын! Валух ты, а не казак. Трам-там, тара-рам!

Худшего оскорбления для казака не придумаешь.

Поднатужился, влез. Гордо сел в седле, подбоченился.

– Молодец. Теперь вижу, что ты донец, чистых кровей… Казачура! Правда, чуток примореный, жидковатый, – майор сощурился при этих словах. – Но ничего. Оклемаешься. Харч у нас подходящий. Главное – чтоб порода казачья была!

Открутил крышку с походной фляжки, протянул подчиненному.

– Ну-ка, глотни из батькиной баклажки!

* * *

К середине ноября у Кононова было уже больше двухсот сабель.

В эскадроне были не только казаки, но были украинцы и русские, несколько немцев колонистов и даже один грек.

Когда в лагерях вызывали казаков, то таковыми записывались и ставропольцы, и нижегородцы, и плохо говорившие по-русски чуваши.

Никакой собственной ущербности они по этому поводу не чувствовали. Казаки на родовые корни не обращали никакого внимания.

Отношения в батальоне были абсолютно боевые – товарищеские, истинно казачьи. Это понятно – по извечной казачьей традиции человек, попавший в казачье войско, уже становился законным казаком.

Многие из них потом храбро воевали. Шла война. Как говорили донцы – «на войне синичке и ворона сестричка».

Эскадрон комплектовали, вооружали, одевали и мыли в бане. Получали ящики с оружием и боеприпасами. Чистили и пристреливали советские автоматы ППШ, мосинские винтовки.

Стучали молотки, скрипели отрываемые доски, что-то рвали клещи.

Распаковывали тюки слежавшегося обмундирования, шинели, брезентовые немецкие сапоги с широкими голенищами, жесткие негнущиеся ремни, подсумки и фляги в сукне.

Многим, достались шинели и мундиры второго срока. Но все обмундирование было подшитое, чистое. Серо-зеленые солдатские шинели пахли каптеркой, мышами, суконной прелью.

Михей Шерстобитов, здоровенный, коренастый казак средних лет, выбирал себе мундир. Мял в черных заскорузлых пальцах добротное сукно, глядел на свет, нет ли где дыры. Пока выбрал – взмок.

Был он в мышиного цвета штанах из грубого солдатского сукна, в больших тяжелых сапогах. Застегнувшись на все пуговицы старательно раздвигал в сторону руки, боясь взять не свой размер.

Юрка Ганжа, молодой казак с быстрыми нахальными глазами, засмеялся.

– Ты Михей, как бабу себе выбираешь, на всю жизнь. Не сегодня – завтра немцы возьмут Москву и мы по домам. Там свою, казачью справу таскать будем.

Шерстобитов молча водил глазами и напряженно сопел носом:

– Так то оно так. Да токо, в хозяйстве все равно пригодится.

Переодевшись казаки приходили в хорошее расположение духа и хлопали друг друга по спинам. Несколько дней прошло в суматохе. Во взводах подшивали теплое казенное обмундирование, подгоняли амуницию.

Переодевшись в немецкие мундиры, все с оживлением рассматривали выданные армейские наборы для умывания, чистое белье, толстое и теплое сукно.

Наибольшее смущение вызвали презервативы и подтяжки. Многие казаки видели их впервые в жизни. Они приходили в детское смущение, не зная, куда их применить, к немалому веселью немецких солдат и офицеров. Казаки крутили головами, а урядник Николай Базавов, человек бородатый и степенный, крутил в руках серо-зеленые с кожаными язычками шлейки подтяжек.

– Это шо же, я должон сверх исподней рубахи надевать на плечи эти постромки? Ну шо, я, коняка? Ей-богу! А это как? К чему это пристроено?

– А это? – казак удивленно смотрел на серую коробочку с презервативами. Когда ему пояснили для чего, казак плюнул, – Тьфу! Срамота! – Бросил на пол.

Получив обмундирование и оружие, эскадрон стал назначаться в наряды на гарнизонную службу.

К концу месяца казаки получили коней. Они были больны и изнурены, с выпирающими костями и ребрами. Но постепенно отходили от плена люди, поправлялись и становились на ноги кони.

По приказу генерала Шенкендорфа прибыл немецкий саперный батальон. Началось оборудование казарм, стрелкового полигона, конюшен. Саперы вырубили часть деревьев, закрывающих обзор пулеметчикам. Выкопали рвы. Замостили дорожки. Все по ниточке, все углы – прямые.

И впервые за много месяцев, люди, еще вчера бывшие на краю жизни начали шутить и смеяться. Бывшие военнопленные увидели, что они не только пушечное мясо. Что государство, пусть и немецкое заботится о своих солдатах. У людей появилась надежда.

Прямо на глазах происходило превращение. Забитые, голодные, униженные люди становились воинским подразделением. Из-за спин нестройно торчали стволы карабинов.

Каждый день, с рассвета и до темна, до тех пор, покуда трубачи не просигналят зорю, потели казаки на занятиях в пешем и конном строю. Это изнуряло и изматывало, но приносило свою пользу. Со временем все научились неплохо стрелять, владеть холодным оружием, основательно усвоили приемы рукопашного боя.

Командир взвода Попов, говорил:

– Чтобы в первом же бою не превратиться в дерьмо, окромя злости должно еще быть и умение!

И до седьмого пота заставлял рубить шашкой ветки деревьев, воткнутые в землю.

Шашке он придавал особое значение. И всякий раз говорил:

– Пуля – дура, шашка – молодец.

Жилистый, низенький, кривоногий, с корявым и темным лицом он напоминал клеща. И ходил также, широко и цепко ставя ноги. Характер у него был злой, резкий, вспыльчивый. Жестоко гонял подчиненных и придирался к каждому пустяку.

– Как на коне сидишь? – яростно, вращая белками глаз, кричал он на какого-нибудь молодого казака во время выездки.

– Ты казак или лапоть? Не слышу!

– А-ааа! Казак?.. Что тогда сидишь, как ворона на лозине!? Не заваливайся! Спину держи, спину! Шенкелями работай, козья морда!

И безжалостно гонял взвод до седьмого пота.

Растянувшись по полю, взвод разворачивался в атаку. Впереди шли опытные старые рубаки с с поставленным ударом, их прикрывали стрелки с карабинами. Стучали копыта по мерзлой земле, клубилась снежная пороша. Пахло снегом, конским потом и ружейным маслом. Качались и прыгали спины казаков, клубился пар из разявленых ртов, тускло отсвечивали лоснящиеся, покрытые пеной крупы коней. Сливались вместе песня и крики командиров, чтобы к вечеру превратиться в один сплошной и хриплый рев, способный устрашить врага.

Жители Могилева с удивлением смотрели на марширующих солдат в немецкой форме, распевавших казачьи песни. Бухали сапоги, били коваными германскими каблуками по русской земле, терзаая и мучая ее. Как повзрослев мучает свою мать, любимое, обидевшееся на нее дитя, причиняя ей боль, заставляя плакать и страдать.

Крестьяне качали головами и говорили сожалея: «Эээх, что деется! Опять казаков против русских гонють!» – и была в этих словах хоть и горькая, но правда.

* * *

Шел крупный сырой снег. На околице деревни Абрамово красноармейцы рыли окопы. Все ближе и ближе слышалась стрельба. И вдруг налетели немецкие самолеты. Все бросились кто в лес, кто в деревню. Один из самолетов сбросил бомбу на крестьянские дома. Остальные самолеты ушли на Ржев.

Ревела обезумевшая от страха скотина. Плакали дети, Кричали женщины. Над полями и березовыми колками проносились тревожные стаи грачей и галок, вздрагивала и звенела мерзлая земля.

А через несколько часов показались немцы. По большаку на город шли немецкие танки и мотопехота.

На булыжной городской мостовой лежали тела убитых осколками женщин и детей. Полыхало зарево пожаров. Молчаливо и страшно зияли разбитые витрины магазинов. Вдруг послышался цокот подков. На городскую площадь ворвалось несколько крестьянских подвод. Это были мародеры из ближайших деревень. На лицах азарт и испуг.

Никакой обороны не существовало. Последние части Красной армии ушли из города еще ночью. Лишь на въезде одиноко стояла 45-и миллиметровая пушка, которую оставили для прикрытия отступления. На ящике со снарядами устало курил пожилой старшина. Рядом с ним стоял совсем молоденький солдатик и смотрел на старшину жалобными умоляющими глазами.

Старшина говорил успокаивающе:

– Ничего сынок, не бойсь. Встретим немца.

Орудие было новенькое, полк получил его за неделю до войны. От ствола и лафета пахло свежей краской. Неласковое октябрьское солнце на прощанье дарило им скупое тепло.

Это были простые русские мужики, вставшие на пути врага. С винтовками против танков.

Они успели сделать несколько выстрелов, пока 50-мм снаряд танка Pz-III не опрокинул пушку вверх колесами. На краю воронки лежал побитый осколками расчет. Развернувшись на месте танк словно скорлупу смял лафет, проехал еще несколько метров и остановился. Хлопнула крышка люка. На башне появился командир танка, осмотрел поле боя, что-то пометил в блокноте и дал команду по внутренней связи.

Танк плавно устремился вперед, забирая вправо. Со всех сторон, раскидывая комья грязи за ним шли танки 3-й танковой группы генерала Гота.

Уже были окружены 19, 20, 24 и 32 советские армии. Попавшие в котел войска еще пытались огрызаться, но потеряв управление и командиров прекратили сопротивление. Судьба бойцов и командиров была предрешена.

В окружение попал и сам командующий Брянским фронтом Еременко. Но он не захотел разделить судьбу своих подчиненных. Сталин приказал выслать за ним самолет и его экстренно эвакуировали в Москву.

Командующий Резервным фронтом маршал Буденный, растерявший все свои войска, улетел еще раньше.

Его было не узнать – осунувшееся лицо, темные круги под глазами. Легендарные, всегда лихо закрученные усы, уныло свисали вниз.

По армии пополз слух, что Сталин встретил своих разбитых полководцев неласково: побил палкой. Слух не соответствовал действительности, не царское это было дело собственноручно лупить палкой подданных, пусть даже и в маршальском звании. Но людям хотелось верить в то, что виновные в гибели и разгроме армии понесли наказание.

Но были в Красной армии и другие офицеры.

Командир 70-й стрелковой дивизии генерал-майор Федюнин поняв, что из окружения не выйти и его ждет плен, сжег партбилет и чтобы не попасть в руки врага застрелился.

Расстреляв почти все патроны и поняв, что плен неизбежен, застрелился начальник особого отдела 2-й Ударной армии майор государственной безопасности Шашков Александр Георгиевич.

* * *

15 октября 1941года немецкие войска вошли в старинный русский город Ржев.

Первым делом немецкие солдаты постреляли всех собак и переловили кур. Через несколько дней фронтовые части взявшие город ушли дальше, а в город вместе с охранным батальоном прибыла немецкая комендатура, возглавляемая полковником Кучерой, бывшим начальником штаба 69-го артполка особого назначения и его заместителем майором Крюцфельдом.

Пост бургомистра комендант предложил Петру Сафронову, до войны работавшего в одном их колхозов техноруком. Он хоть и состоял до войны в партии большевиков, но предложение охотно принял.

Весьма неглупый и осторожный он тут же назначил начальником полиции своего закадычного приятеля, бывшего белого офицера Дмитрия Авилова. Скрываясь он неоднократно менял фамилиии и осел в Ржеве, где завел семью и устроился экспедитором в столовую.

Через два дня после прихода немцев Авилов уже отдавал распоряжения, по хозяйски расхаживая по зданию полиции и давая задания своим сотрудникам.

Из молодых мужчин в городе не осталось почти никого. Весь призывной возраст подгребли еще в первые месяцы войны. Кое-кто вернулся с увечьем, кто дезертировал, кто попал в окружение. Немецкая администрация начала вербовать мужчин в полицаи и в отряд самообороны. Кто не захотел служить немцам уходили в лес.

Люди остались один на один со своей совестью. Не все были готовы купить жизнь ценой предательства, но всем хотелось жить.

И снова, как в годы Гражданской войны, русский убивал русского, сосед доносил на соседа, брат воевал против брата.

Борис Михайличенко родился во Ржеве и незадолго перед войной был призван в армию. Ушел служить и соседи перекрестились. Не стало драк и пьяных криков по ночам.

13 октября 1941 года части Красной армии оставили город без боя, а поздно вечером в доме, где жила его мать скрипнула калитка. Замерзший и голодный вернулся Борька.

Несколько ночей он просидел у матери в погребе. Потом появился на крылечке в командирских диагоналевых галифе, белом полушубке. Не спеша прогулялся по двору, дыша морозным воздухом и по хозяйски посматривая на редких прохожих. Потом решительной походкой направился в городскую управу, к родному дядьке, который уже работал бургомистром.

Дядя племяннику обрадовался. Долго мял и тискал его в своих объятиях.

– Ай да молодец, племяш! Утек таки от красных! Правильно и сделал, что удрал. Сейчас наша власть. Заживем!

Борька жмурил свои рыжие ресницы, улыбался согласно. Мол, заживем дядюшка!

– В полицию тебя определю! Человеком станешь – говорил дядя и потирал ладони. – Мне надежные люди нужны. Скоро грянем по-настоящему.

Через неделю действительно грянули. Немецкий комендант приказал поставить виселицы на Центральной площади города. На площадь согнали население города. Женщины, старики, старухи, были и дети. Немцы и полицаи оцепили площадь, загородили выходы пулеметами. Люди пугливо жались друг к другу. Пугало предчувствие чего-то страшного и неотвратимого. Многие плакали.

Среди приговоренных была учительница городской школы, прятавшая у себя дома раненых солдат. У нее училось половина города. Учительница стояла босиком на мерзлой земле, в одной светло-зеленой комбинации. Ее лицо было в кровоподтеках, комбинация изодрана. Пожилая женщина стояла опустив голову и прикрывая грудь, покрытую синяками и ссадинами. Губы что-то истово шептали.

Раздетые до кальсон пленные бойцы, смотрели исподлобья. Всех поставили на ящики. Накинули на шеи веревки. Никто не заплакал и не запросил пощады. Борька Михайличенко, подбежал к виселице.

– Господа немцы, я эту училку хорошо знаю. Большевичка. Разрешите я сам ее к богу отправлю.

Тихонько завыли бабы.

Михайличенко подошел к виселице, улыбнулся ласково:

– Ну, с-сука, как тебе? Холодно? Ну сейчас согреешься.

Резким ударом сапога выбил ящик из под ног.

Из открытого рта выпал длинный лиловый язык. Глаза выкатились из орбит, лицо почернело, тело вытянулось в судороге. Заплакали дети. У женщин, стоявших на площади по лицам беспрерывно текли слезы.

Виселицы стояли в ряд и скрипели под порывами ветра. Качались на ветру замерзшие трупы в грязном нижнем белье.

Раньше на этом месте стоял памятник Ленину. В тот же день многие жители ушли из города.

* * *

Стычки между казаками Кононова и партизанами начались сразу. У партизан разговор был короткий, кого ловили, тех и убивали. Бывало, что обстреливали целые сотни, движущиеся в походном строю.

Казаки тоже не церемонились и в долгу не оставались, пойманных партизан запарывали плетьми, или рубили шашками.

Проблему партизанских сел решали просто. Если в окрестностях села убивали немецкого солдата или офицера местных жителей выгоняли на улицу, а их дома сжигали.

Трудоспособную молодежь загоняли в колонну и конвоировали к немцам на станцию. Там их грузили в телячьи вагоны, и отправляли прямиком в Фатерланд. Партизаны в ответ устраивали акции устрашения в том же духе. Так и шло. Жестокость одних, рождала ненависть и вражду других.

Только не было среди партизан согласия, каждый командир отряда считал себя главнокомандующим.

И казаки стали в районе силой.

Немцам с той поры не было необходимости контролировать территорию района, и они контролировали только линии радиальных и рокадных железных и автодорог, что позволило им высвободить из этой мясорубки довольно значительные силы.

* * *

Сталин понимал, что чем страшнее будет политика Гитлера на оккупированной территории, тем сильнее будет сопротивление населения.

Была подготовлена спецоперация, о которой знали лишь несколько человек в руководстве НКВД. В район Могилева сброшен десантный отряд майора Яснова и старшего батальонного комиссара Глущенко, численностью около двух батальонов.

Десанту ставилась задача, переодевшись в форму солдат вермахта провести несколько карательных акций против местного населения.

Данная операция должна была подтолкнуть местное население на организацию партизанских отрядов и сопротивление врагу. Все десантники прошли специальную подготовку. У каждого из них имелся комплект немецкого обмундирования, многие хорошо владели немецким языком.

* * *

Вечером 26-го октября 1941 года, у деревни Княжицы к казакам явились трое перебежчиков из отряда майора Яснова. Об этом доложили дежурному офицеру. Последний немедленно связался со штабом батальона.

– Перебежчиков немедленно ко мне! – приказал Кононов.

Допросив перебежчиков он решил уничтожить советский десант. Тут же был отдан приказ о выступлении.

К вечеру батальон выдвинулся в район деревень Круглое и Тетерев.На рассвете следующего дня сотни заняли исходное положение для атаки.

В 6.00 батальон атаковал. Для советских парашютистов эта атака стала полной неожиданностью. Казаки заняли села Мортяновичи, Глубокое и Шепелевичи. 1-я и 2-я сотни после короткого боя выбили «Штабную» группу из укрепленного лагеря и стали теснить ее в направление Полесье. 4-я сотня атаковала Полесье. Командир сотни, бывший капитан Тихонов нанеся главный удар с юга, открыл противнику проход на северо-запад. Он сделал это для того, чтобы Полесская группа противника не смогла уйти на юг или юго-запад, где она могла-бы соединиться со «Штабной» или «Лесной» группой.

Полесская группа погибла полностью. Вскоре была уничтожена и «Штабная» группа. Комиссар отряда был убит, командиру удалось скрыться. С «Лесной» группой бой затянулся почти до 13.00 и в него к этому времени в бой ввели весь батальон, кроме конвойной сотни.

К вечеру бой утих. Казачий батальон отошел в Шепелевичи и стал на ночевку. Более двадцати казаков эскадрона были убиты. На крестьянском гумне лежали в ряд – двадцать шесть человек.

Кто-то разложил их по росту, тщательно расправил окровавленные и измазанные грязью шинели. Бросались в глаза мозоли на скрюченных руках, вывернутые подошвы сапог, потеки крови на телах и на лицах.

На правом фланге лежал щерясь окровавленным лицом Иван Ткач. Рядом с ним отец и сын Зенцовы. Словно в удивлении распахнул мертвые глаза бывший сержант Василий Нарышев, потом два брата Васильевых и около них – неизвестный, совсем маленький, почти мальчишка с распоротым осколком животом.

Старый, усатый казак, с крупным носом и вислыми усами, привезший трупы, перекрестился троекратно, покачал головой:

– Ну вот и все, отмаялись хлопцы. Теперича ничего им не нать, ни землицы, ни свободы.

Во дворе эскадронные лошади жевали сено. К гумну подходили казаки. Вытирали замокревшие глаза рукавами шинелей, словно стесняясь своей слабости кривились и тут же отводили глаза.

Нелепо смотрелось яркое солнышко на блекло-синем небе.

Погибших сложили на покрытые грязью телеги. Рыжий широкогрудый жеребец, запряженный в головную подводу все время всхрапывал, до отказа вытянув на недоуздке голову, вздрагивая и прядая ушами. Маленький белобрысый казак с безбровым детским лицом удерживал его за узду. На нем была короткая немецкая шинель, а на голове – мохнатая черная папаха.

В партизанском обозе нашли более ста комплектов немецкого обмундирования. После ночлега, утром следующего дня казаки выступили в Могилев.

Через три дня хоронили погибших. На площади развернутым фронтом выстроились две сотни. Тут же были и те, кто согласился служить в казачьем батальоне.

На земле стояли струганные сосновые гробы. Они были усыпаны венками и цветами, на каждый положили казачью папаху.

– Смирно! – скомандовал Мудров и, вскинув руку к козырьку, шагнул навстречу майору Кононову. Хотел отрапортовать по всей форме, но Кононов сказал негромко:

– Отставить!

Все ждали от него каких-то высоких, торжественных слов, но он, повернувшись к строю лицом сказал просто и незамысловато:

– Родные мои… казаки!… Братья!

– Я горжусь, что командую вами. Три дня назад двадцать шесть наших товарищев погибли в борьбе за светлое будущее нашей Отчизны.

Кононов прошелся вдоль строя, заглянул каждому казаку в глаза. Кажется, что заглянул в самую душу.

– Двадцать шесть, – сказал с расстановкой, – двадцать шесть… И где-то на Дону, на Кубани, Тереке заломят руки матери, завоют жонки, заплачут дети. Но, несмотря на их гибель…

Было холодно, ветер перехватывал дыхание. Кононов закашлялся.

– …несмотря на их гибель, мы не сдадимся. Мы не будем задавать себе и другим один и тот же вопрос, почему мы, русские, стреляем в русских? Потому что знаем, мы стреляем не в людей, мы стреляем в жестокую людоедскую систему, которая погубила наших отцов, пыталась сделать нас рабами. Казаки слушали с напряженным вниманием.

– Пусть будет пролито еще много крови. Пусть мы будем терять боевых друзей, но рано или поздно знамя нашей победы взовьется над нашей Отчизной! У нас нет выбора! Но лучше погибнуть в бою, чем в сталинском лагере. Вечная память нашим погибшим друзьям! Мы не забудем их подвиг.

Сегодняшний день 28 октября отныне будет считаться днем боевого крещения нашего казачьего батальона.

– Слава казакам!

В селе зазвонил тяжелый колокол.

– Бум- бум!

Вслед за ним зачастил легкий, тонкоголосый. Печальные медные вздохи разносились по округе.

Вышел местных батюшка. Под золотой ризой у него была одета телогрейка и потому твердая риза сидела мешком. Священник перекрестился, перекрестил людей.

– Во имя Отца и Сына и святого Духа.

Толпа поклонилась, вздохнула, замахала руками. Отпевание началось.

– Со святыми упокой, Христе, души усопших рабов твоих.

Жители плакали, клали земные поклоны. Батюшка служил не торопясь, молитвы читал внятно, с чувством. Старики и старухи, стосковавшиеся по церкви, стояли довольные, с ласковыми, прояснившимися глазами. Скорбными, дрожащими вздохами падали в сердце толпы слова молитвы.

– И сотвори им в-е-е-чную па-а-а-а-мять!

Люди крестились, всхлипывали:

– Со святыми упокой, Христе, души усопших рабов твоих.

Гробы поставили на телеги. Похоронная процессия тронулась. Скрипели колеса подвод. Неслись над Могилевом траурные звуки похоронных мелодий взлетая ввысь и опадая щемящей тоской. Сверкала медь оркестра, блестела позолота на парчовой поповской ризе.

Возле деревянной церкви свернули на боковую улицу, с заборами из жердей и почерневшего от дождя штакетника. Улица была мглистая от осенней сырости, серая. На земле лежали грязные листья, раздавленные сапогами.

Вскоре оказались на окраине. Здесь деревянные дома вросли в землю. Над крышами торчали черные от сажи печные трубы. К плачущим от дождя стеклам прижимались носы горожан. Тянулась серая, грязная дорога. Лошади с каждым шагом привычно качали мордами, точно думали вслух. Шедшие за ними казаки привычно и обреченно месили грязь.

За огородами стояла небольшая березовая роща. Напротив – бугор кладбища. Перед кладбищенскими воротами стояли две рябины с качающимися от ветра багряными гроздьями. Меж березовых стволов неброско мелькнули деревянные кресты, синичка, чистящая клювик о деревянный крест, на котором дожди и время стерли надпись.

Гулко застучали молотки забивая гвозди в крышки гробов, намертво спаивая ее с основанием. Заскрипели веревки, и, покачиваясь из стороны в сторону, задевая за края могилы, гробы стал медленно опускаться на дно. Ямы, в которую опускали гроб, были полны воды, к крышкам гробов прилипли опавшие желтые листья.

Несколько комьев земли шлепнулись на крышки гробов. Прогремел прощальный винтовочный залп.

Казаки крестились выходя с кладбища. Покосившиеся кресты, тянули им вслед свои деревянные руки, словно о чем то просили живых людей.

* * *

Утро наступило морозное, звонкое и хрупкое, как тонкий лед. Прямо над селом тускло светило холодное солнце. Лежал первый снег.

Казаки, толпились на площади вблизи казарм. Большинство было в мохнатых папахах, немецких брюках с красными лампасами.

Офицеры вышли из штабной избы на улицу. Небольшая кучка стариков и баб, в праздничной одежке, вышла посмотреть на казаков. Стояла в сторонке, не растекаясь по домам.

Снег хрустел под ногами. Из печных труб поднимались невысокие столбики дыма. Пар валил от невысоких деревенских лошаденок. От них шел острый запах пота и конского навоза.

Сотник Мудров поморщился и, взглянув на часы скинул башлык.Повернулся к толпившимся на площади казакам, закричал:

– Стана-а-вииииись!

– Становись! Стройся! Первая сотня! Первый взвод! Вторая сотня- закричали взводные командиры.

На правом фланге взвилось знамя дивизиона. Левее знамени – оркестр. Далее в форме буквы «П», в двух-шереножном строю – казаки и офицеры.

Группа всадников въехала в село. Впереди на сером жеребце, с белой отметиной на груди– командир батальона майор Кононов.

Его встречали стройные шеренги казаков. Лица, укутанные башлыками, покрытые морозным инеем усы, чубы, воротники шинелей.

– Смирна-а! Г-аааспада офицеры!

Сотник Мудров пошел навстречу Кононову, высоко вскидывая носки сапог и прижимая руку к папахе.

Казаки замерли, сверля глазами своего командира. Оркестр заиграл «Встречный марш».

Кононов осадил жеребца. Тот подался назад, зло присел на задние ноги. На черной вздернутой голове дрожали уши.

– Доброго здоровья, казаки!

Строй рявкнул так, что дрогнули стекла домов.

– Здра… рра… жла… гдин… майор!..

Лихо заломив черную папаху с красным верхом Кононов ухватисто сидел в кожаном седле с высокой лукой.

– Спасибо за службу!

– Рады стараться, гсдин майор!

Эхо прокатилось по селу, затихло в конце улицы.

Урча двигателями подъехали и остановились несколько легковых автомобилей. Из машин, разминая затекшие от долгой езды ноги вышли – генерал Шенкендорф с офицерами, корреспонденты с фотоаппаратами, бургомистр Могилева. Немцы одетые в шинели с меховыми воротниками, ежились от холода и постукивали каблуками сапог. От них пахло сигарами и хорошим одеколоном.

Спешившись и передав повод коноводу Кононов отрапортовал генералу. Лучи холодного зимнего солнца отразились от блестящих погон. Шенкендорф повернулся к казакам и сказал:

– Казаки и господа офицеры! Приветствую вас, в нашей общей войне с большевиками. Уверен, что ваша часть, под командованием майора Кононова, окажется на должной высоте при исполнении поставленных ему задач. Поздравляю всех вас с вступлением в ряды вооруженных борцов с коммунистическо-советской властью!

Переводил обер-лейтенант граф Пален.

Вслед за приветствием генерал Шенкендорф зачитал приказ, согласно которого майор Кононов назначался командиром батальона, а все казаки зачислялись на те же нормы довольствия, что и немецкие части.

После этого майор Кононов обратился к казакам с речью.

– Братья казаки! Сегодня – наш день! И вы, стоящие здесь, являетесь подтверждением того, что в скором времени у нас будет своя армия.

Не посрамим наших славных предков своими ратными делами! Да здравствует великая и свободная Россия! Слава казачеству!

Казаки приняли присягу, под музыку оркестра прошли перед генералом Шенкендорфом и разошлись по своим казармам.

После непродолжительного обучения батальон стали использовать в боевых операциях против партизан.

От партизан, казакам стало доставаться нещадно и сразу. Они обстреливали казачьи разъезды, жестоко и мучительно казнили тех, кто попадал к ним в плен. В ответ на разгром своих лесных баз находили, вешали и стреляли тех, кто помогал казакам.

Казаки тоже не оставались в долгу. Это был «гнев народа», «народная война». Та и другая сторона в плен брала редко. Нередки были случаи расправ над пленными с той и так же с другой стороны.

* * *

Утро 22 июня 1941 года перевернуло устоявшийся мир.

Через несколько месяцев Сергея Муренцова призвали в армию. Странно, но он вроде как даже обрадовался этому. Муренцов скинул с себя личину чеховского интеллигента, сбрил бородку и оказалось, что его руки по-прежнему помнят тяжесть винтовки, как и прежде он с закрытыми глазами мог разобрать и собрать пулемет, подняться в атаку.

После краткосрочной подготовки он получил звание младшего лейтенанта и в конце июля 1942 года вновь сформированную дивизию бросили под Ржев.

Гудериановские танковые клинья рвали линию советской обороны. Части Красной армии, потеряв штабы управления, обозы и расстреляв боеприпасы, отчаянно пытались выбраться из котлов, не зная, что линия фронта с каждым днем все дальше и дальше откатывается на восток.

Горела выжженная солнцем земля, над колоннами бредущих войск нескончаемой армадой шли бомбардировщики с крестами на фюзеляжах. По обочинам дорог тянулись ряды огромных воронок с ровными краями, будто их вырезали в земле. Погибших хоронили тут же. По приказу политрука бойцы собирали красноармейские книжки убитых, потом стаскивали мертвые тела в воронки и слегка присыпали их выжженной, сухой землей. Картины разгрома и разрушений нередко тянулись километров на десять-пятнадцать.

У какого-то села на их колонну опять налетели самолеты. В воздух полетели изувеченные тела и винтовки. После шквала огня сложно было разобрать, кто живой и кто мертвый.

Контуженый, оглохший Муренцов долго лежал в воронке, присыпанный землей, сжимая руками звенящую чугунную голову. Полк, посчитав его погибшим, ушел дальше. Потом он очнулся, пополз. Инстинкт самосохранения, все рефлексы кричали, что нужно как можно скорее оказаться подальше от этого места, от воронок, от мертвых тел, убежать, уползти, неважно куда – в кромешную темноту, в неизвестность.

Муренцов полз очень медленно, с перерывами. Сознание мутнело и покидало его, потом вновь возвращалось. У проселочной дороги он наткнулся на отступающих артиллеристов. Уцепившись за лафет пушки побрел вместе с ними.

Лошади, тащившие пушки, были худы и измотаны. На острых хребтах и боках виднелись следы струпьев от ударов кнутов и палок. Усталые животные обреченно тащили орудия, хрипя и приседая на задние ноги. Иногда они останавливались, затравленно дыша и раздувая ввалившиеся бока. Удар кнута срывал их с места. Присев на задние ноги кони срывали пушку с места и волокли ее за собой. Цепляясь со всех сторон за щитки орудий брели усталые, изнуренные бойцы.

Сколько прошло времени Муренцов не помнил. Пришел в себя от громкого крика одного из красноармейцев:

– Товарищи, распрягай коней! Бросаем пушки и уходим!

Все разбежались, и Муренцов остался один в чистом поле, у брошенных пушек. Кружилась голова. Дрожали ноги и он лег на землю с одной мыслью:

– Один. Один… Что делать?

Он сам не знал ответа на свой вопрос. Мысли путались в голове и он то впадал в забытье, то вновь приходил в себя.

Непонятный шум привлек его внимание. Привстав и облокотившись на локоть Муренцов увидел бредущую по дороге лошадь, запряженную в бричку. Увидев человека, лошадь стала. Сергей кое-как добрался до повозки и завалился на ее дно. Немного постояв, лошадь сама тронулась с места.

Муренцов не помнил, сколько времени он трясся в гремящей повозке. Лошадь неторопливо брела по обочине дороги, иногда наклоняя голову и срывая губами пыльную траву.

Воздух дрожал от зноя, трещали кузнечики. Ночью пошел дождь, мелкий, противный. Муренцов озяб, тело била дрожь, губы посинели.

Лошадь остановилась в какой-то деревне. Пахло коровником, дождем и полынью. Дождь пошел сильнее. Муренцов натянул на голову ворот шинели, забылся. Деревня будто вымерла.

Очнулся он на рассвете, кто-то тормошил его. С трудом открыл глаза – над ним склонилась какая-то закутаная в платок женщина. Было не до разговоров и не до вопросов. И так все было ясно, красноармеец, окруженец. Женщина помогла ему дойти до избы, усадила на лавку у теплой печи, дала кружку воды. Вскоре в избу вошли еще несколько красноармейцев с оружием и без. Среди них было несколько раненых. Кому- то помогали идти, кто-то шел сам опираясь на винтовку или палку.

Прошло немного времени, и раздался крик: «Немцы!»

Все, кто был способен двигаться побежали огородами к лесу. Немцы начали стрелять по бегущим людям, раздался хохот, крики на немецком:

– Рус, рус, хальт!

Потом стрельба прекратилась, и в избу ворвались фашисты. С криками и шумом они обыскали раненых, собрали оставшееся оружие и уехали.

К вечеру в избу пришли хозяин с хозяйкой, принесли ведро картошки, сваренной в мундире. Кто-то спросил о судьбе бежавших красноармейцев. Хозяин опустил вниз глаза:

– Постреляли почти всех. Наши деревенские, кто помоложе копают им могилу на околице.

Прошло два дня неизвестности. Раненых красноармейцев местные жители разобрали по своим избам. Муренцова поселили у Семеновых. Хозяева дома – старики, у них была дочь Вера. Это она остановила лошадь и помогла Муренцову дойти до хаты. Лет ей было лет около тридцати, муж погиб в финскую войну. Муренцов прожил у стариков около месяца. Кормили тем, что ели сами, картошка, хлеб, молоко. На полях и в лесу паслось много раненых и брошенных коней. Их забивали, туши разрубали топором и на телегах увозили домой, делали солонину. Этот «приварок» хорошо поддержал силы ослабевшего Муренцов. Спал он на мешках, набитых соломой. Укрывался шинелью, и всяким тряпьем.

Однажды Вера сообщила, что в селе появились полицаи, которые ходят по домам и ищут раненых красноармейцев. На двери бывшего сельсовета вывесили распоряжение местного старосты, строго предписывающее, сообщить о том, у кого содержатся раненые. За неисполнение грозили расстрелом. Вера сказала Муренцову, что ему надо уходить. Рано или поздно полицаи прознают и будет беда. Тоже самое вечером сказал и отец: «Уходи от греха».

Он стоял, прочно расставив ноги в тяжелых сапогах, в одной рубахе, без шапки, и смотрел на Муренцова жалостливо и брезгливо.

В разговор вмешалась Вера и сказала:

– Как же он пойдет, батя? День деньской на дворе, а он ведь и ходить-то почти не может, даже убежать не сможет.

Старик цыкнул на дочь, но выстругал палку и принес ее Сергею. Вера собрала котомку с едой. Стиснув зубы он побрел по дороге. Примерно через час вдали показались серые избы. Там в селе он и натолкнулся на немцев. Загорелые и жизнерадостные парни радостно гоготали, выливая друг на друга ведра колодезной воды. Из-за зарослей деревьев торчал закопченный хобот танковой пушки. Муренцов попятился, но в спину ему уперся ствол винтовки:

– Ну шо ты заупынився, пийшов вперед!

У человека, обутого в немецкие брезентовые сапоги и одетого в гимнастерку, было очень нехорошее лицо. Он передернул затвор винтовки, досылая патрон в патронник. Едва переставляя ноги, Муренцов побрел по селу, сопровождаемый рыжеусым селянином с винтовкой, неожиданно вынырнувшем из пожара его молодости.

Немецкие танкисты не обратили на него никакого внимания. Немолодой унтер, сидя на башне запыленного танка, извлекал из губной гармошки какую-то грустную мелодию, двое солдат, раздетых по пояс обтирались полотенцами, радостно кряхтя и подставляя солнцу свои счастливые, жизнерадостные лица.

В середине села, у какого-то здания или сельской конторы, стояли грузовики с натянутым тентом, слышалась гортанная, немецкая речь. «Штаб, наверное», – зачем-то отметил про себя Муренцов, шагая по безлюдной, вымершей улочке. Серое бревенчатое здание, куда его привели, оказалось сельской школой. Во дворе дымилась полевая кухня, у дверей стоял часовой с автоматом. Муренцова втолкнули в подвал, в котором раньше, наверное, хранился школьный инвентарь – сломанные парты, краска, метлы. Защемило сердце от неповторимого запаха мела, мокрой школьной тряпки. На раскиданной по земляному полу соломе сидело и лежало около двух десятков красноармейцев. Многие были без гимнастерок, в серых от пыли и грязи нательных рубашках. Попав в полутьму подвала после слепящего солнца, Муренцов на мгновение ослеп и споткнулся, зацепившись за чьи-то вытянутые ноги.

Лежащий человек, что-то пробормотал сонным голосом и захрапел, перевернувшись на другой бок. Привыкнув к темноте, Муренцов увидел несколько человек, сидевших в дальнем углу. Они передавали по кругу самокрутку. По подвалу потянуло запахом махорки.

Сергей подошел, присел рядом. Умолкнувший было с его появлением разговор, возобновился с новой силой.

Продолжение следует.

 

НАЗАД К СОДЕРЖАНИЮ

 
 
 
 
 
 
 
 

Кто  на сайте

Сейчас 24 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

Наша  фонотека